Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

моих братьев и дал ему фунтовую банкноту. Обрадовавшись, мой брат ушел на кухню, а когда вернулся, Банни выпалил: «И этот тоже славный малыш», – и дал моему брату еще одну фунтовую банкноту. Брат, уловив закономерность, вернулся в третий раз, и тогда мама наградила его затрещиной, заставив вывернуть карманы и вернуть м-ру Д— его деньги.

Банни жил с какой-то женщиной в уединенной хижине в Паррау[73]. Больше в Паррау ничего не было, насколько я помню. Их хижина стояла на обочине дороги, выходившей на поросшую пуговичной травой равнину, которая, как казалось мне, ребенку, уходила в бесконечность. В каком-то смысле это был один из множества коридоров в тропических лесах, созданных аборигенами за многие тысячелетия выжигания лесов. Несмотря на все ухищрения, это была глухомань, казавшаяся входом в некий портал, на некую тропу, что вела вниз, туда, куда мне совсем не хотелось спускаться и где, как представляется, я сейчас и нахожусь.

6

В 1966 году, прислонив затылок к маминым коленям, в то время как ее рука была прижата к моей голове, я лежал поперек переднего сиденья семейного автомобиля – теперь это был «холден»[74]-универсал. В кои-то веки за рулем сидел отец. Была ночь, мне было пять лет, я страдал от очередной ушной инфекции, из-за которой я все глубже погружался в свой внутренний мир, а мы ехали по извилистой грязной дороге, ведущей из Роузбери через древние леса Таркина[75], по направлению к городку Тернерс-Бич на северо-западном побережье, ставшему другим большим полюсом нашей жизни, к нашей новой хибарке – бунгало, обшитым вертикальными планками, с камином и водяным баком с одним краном, а больше там ничего и не было, в том единственном доме, которым владели мои родители, пока не перебрались в столицу острова, когда мне исполнилось девять.

Я смотрел, как за окном автомобиля мелькали огромные миртовые деревья и гигантские папоротники, нависая над нами и отбрасывая мрачные тени, прежде чем вновь погрузиться во тьму, словно мы ехали по проспекту неведомого древнего мира. Мы медленно спускались по петляющей дороге в ущелье Хельер, и, если бы мы тогда наткнулись на руины Ангкор-Вата, это не произвело бы на мое детское сознание большего впечатления. Когда машина резко затормозила, я проснулся, качнувшись вперед. Через мгновение мои родители уже выскочили наружу и в тусклом свете автомобильных фар стали высматривать на пустынной дороге тасманийского тигра – даже тогда он считался мифическим существом, – который только что перебежал дорогу перед нашим автомобилем. Я последовал за ними, совершенно сбитый с толку, ощущая на своем лице влагу тумана и видя лишь лужи на слабо освещенном грязном гравии.

В результате очередной программы истребления диких животных, спонсируемой правительством Тасмании, последний известный тигр – замечательное волкоподобное сумчатое животное с тигриными полосками, его самец имел двуглавый пенис, а самка – сумку, в которой носила своих детенышей, – умер в зоопарке Хобарта в 1936 году. Местные жители несколько раз вживую встречали его, как это случилось с моими родителями в том глухом уголке острова, на протяжении еще нескольких десятилетий, но к 1960-м годам этот зверь уже стал мифическим. В 1982 году вид Thylacinus cynocephalus[76] был официально объявлен вымершим. Так много из мира моего детства ушло вместе с ним. Я родился в осеннюю пору этого мира.

7

Одно из моих самых ярких и незабываемых воспоминаний о том времени связано с событиями, которые могли бы не произойти никогда: это я, совсем маленький ребенок, в Уильямсфорде, тогда еще небольшом шахтерском городке в нескольких милях к югу от Роузбери, недалеко от водопада Монтесума, с мощной системой транспортировки добытого угля, всегда поражавшей меня в детстве своим головокружительным великолепием. Мы идем в гости к маминой знакомой, взяв с собой к чаю только что вынутое из духовки и еще теплое печенье. Мы опасливо топаем по мокрым скользким доскам, из которых выложена неровная дорожка в грязи, растекшейся за улицей, застроенной ветхими самодельными домишками, облицованными деревянными и жестяными панелями. Женщины трудятся в поте лица на задних дворах, укрывшись от непрекращающегося дождя под кое-как сделанными навесами, стоя в грязи, посреди всего этого убожества, кипятят одежду в дровяных котлах, помешивая кипяток деревянными лопатками, посеревшими и растрескавшимися от времени и горячей воды. С задней стороны прижавшиеся друг к другу вплотную домишки кажутся жалкими лачугами. Зрелище такой нищеты потрясло меня еще в детстве. Теперь я задаюсь вопросом, видел ли я это вообще когда-нибудь.

Потому что эти воспоминания относятся скорее к 1930-м, нежели к 1960-м. Я видел это в кинохронике, или у меня в голове произошло какое-то смешение, или это какие-то проделки памяти? Женщины и дети вокруг них теперь мне кажутся призраками, но темные глаза одной из женщин пристально смотрят на меня. Я не знаю, почему она выделила из всех меня, кто помнит ее столько лет спустя. Я помню ее отчетливо, но даже не могу сказать, существовала ли она на самом деле. Городок, в котором она жила, исчез, от него не осталось ни одного дома, и все, что осталось, – это очередной призрачный пейзаж западного побережья Тасмании с битым кирпичом, замшелыми разрушающимися бетонными опорами, ржавеющими гофрированными листами железа и редкими непонятно откуда взявшимися здесь холмиками гравия, заросшими тропическим лесом и вереском.

И чем дольше я на нее смотрю, тем больше она напоминает мне мать моего отца, которая умерла задолго до моего рождения: она такая же тощая, чахоточная, изможденная, с ввалившимися щеками, изнуренная жизнью. Эти воспоминания окутаны некой аурой, которая лишь усиливает мои подозрения, но я помню тепло домашнего печенья, которое мне хотелось съесть, и проложенные в грязи мостки, по которым мы шли, и маму, тянущую меня за руку, чтобы поскорее увести оттуда и чтобы я не смотрел по сторонам.

И все же, размышляя сейчас об этом, я уже не уверен, настоящие ли это воспоминания или обман моего воображения, когда грязь под ногами превращается в то, чем она вовсе не является, – тропинку, с которой мы с мамой смотрим сквозь тропический лес на водопад Монтесума. Это было в тот же самый день или в другой? И все же, с моим и без того слабым зрением, меня завораживает не буйное величие водопада, а уютный зеленый мир у его подножия, замшелые рощицы крошечных миртов с верхушками в форме персиков и светящиеся грибы, растущие на стволах поваленных деревьев. Целые и по видимости крепкие, но на самом деле полностью сгнившие, стволы деревьев рассыпаются в