Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

8

Когда-то здесь жили другие люди, они появлялись и исчезали на протяжении тысячелетий, ледниковые периоды наступали и отступали, потом здесь возникли тропические леса и вересковые пустоши, сменяя ледники по мере того, как Земля нагревалась, охлаждалась и, наконец, начала перегреваться. Новые жители этих мест помечали свое присутствие на этой земле разными способами, некоторые из них до сих пор видны в проложенных сквозь тропические леса коридорах пуговичной травы, в их петроглифах, изображающих круги внутри кругов, и в трогающих за душу останках их деревень, в огромных кучах ракушек, которые в наши дни размываются при подъеме уровня моря, в скоплениях больших круглых углублений в земле, из которых когда-то вырастали их дома-ульи. Если бы эта книга рассказывала о событиях тех сорока тысяч лет, которые местные жители прожили на этом острове, европейцы стали бы персонажами этого повествования только на последних полутора страницах. Но потом началось вторжение. Это была, как писал генеральный атторней Земли Ван-Димена[77] 1830-х годов, «война на истребление», война, которую аборигены Тасмании в конце концов проиграли.

До сих пор ведутся дебаты о том, была ли эта война геноцидом. Рафаэль Лемкин, замечательный еврейский юрист, который после Второй мировой войны ввел в обиход слово, концепцию и юридическое определение геноцида, не питал на этот счет никаких иллюзий. Посвятив всю свою жизнь изучению и размышлениям об этом феномене, Лемкин пришел к выводу, что преступление геноцида имеет глубокие исторические корни. В его неопубликованной «Истории геноцида» была глава, посвященная судьбе аборигенов Тасмании.

Изгнанных в трущобы, в островную глушь, обреченных на немоту, лишенных своего исконного названия и презрительно называемых островитянами, або, бунгами[78], полукровками и смутьянами, их могли именовать любым унизительным словечком, какое только можно себе вообразить, но не тем, кем они были на самом деле – коренными жителями острова. Всякий раз, когда они протестовали и громко высказывали эту истину, им говорили, что это похабщина и самое что ни на есть оскорбительное вранье, и рассказывали популярную тасманийскую шутку: последний представитель их племени вымер столетие назад. И их больше не существует.

9

Иногда вечерами мама читала вслух мне и моей младшей сестре. Книги в нашем доме занимали странное место – они одновременно почитались и отсутствовали. У нас в книжном шкафу, маленьком и простом, как кухонный буфет, для книг была выделена одна полка. Мать и отец моего отца – мои бабушка и дедушка, – как я уже упоминал, были неграмотными. Подозреваю, что именно вследствие этого отцу было свойственно ощущение магии слов, которое никогда его не покидало, осознание того, что двадцать шесть абстрактных символов английского алфавита могут освобождать, если вы их понимаете, и порабощать, если не понимаете. Он признался мне, что написанное слово было в его жизни первой красивой вещью, которую он оценил, и эти его слова я потом украл и использовал в одном из своих произведений. Кто такой писатель, как не вор, и что такое история литературы, как не галактика воровства? Он часто читал наизусть стихи – английских поэтов XIX века, Шекспира, австралийцев начала XX века, Лоусона, К. Дж. Денниса и барда австралийско-ирландского крестьянства Джона О’Брайена[79]. Он делал паузу, чтобы повторить какой-нибудь непонятный ему оборот речи или удивившую его фразу, восхищаясь ее звучанием, а потом они с мамой разбирали эту фразу, анализируя смысл выбранных слов.

В детстве моими любимыми были две книги о реке: «Ветер в ивах»[80] и книжка с картинками «Пират Питер», которую Подружка подарила мне на день рождения. Каждое такое чтение перед сном сопровождалось вечерними молитвами, в которых мама всегда использовала одну и ту же формулировку: «Боже, благослови», после чего следовал поименный список членов семьи, который то удлинялся, то укорачивался в зависимости от того, насколько маме хватало терпения.

Перечисления имен моих пятерых братьев и сестер, мамы, отца и Подружки было более чем достаточно, но иногда состав нашей семьи расширялся, когда мы с сестрой соревновались за то, чтобы включить в нее кого-то из пятидесяти одного двоюродного брата, кого мы могли вспомнить, а также дядей, тетушек, двоюродных бабушек и двоюродных дедушек, а под конец совсем отдаленных родичей, неведомо, каким боком с нами связанных. Что ни говори, а мы привыкли жить одним большим кланом: однажды заболела наша тетя, и ее семеро детей переехали жить к нам в дом, пока ей не стало лучше, но потом все тринадцать детей слегли с ветрянкой.

Нам было интересно узнать, в какой момент молитвы наша мама может дать слабину, чтобы мы смогли впервые почувствовать вкус прорастания откровенного благочестия из греховности. И с неизбежностью такая приверженность марафонскому благословению Господа рухнула бы под количественным бременем, ведь такова горькая судьба любых списков – в которые люди вносятся лишь для того, чтобы напомнить о тех, кто не был внесен в список, и тем самым затронуть этические вопросы, по сей день остающиеся для меня загадкой: почему она, а не он, почему он, а не она? Если не внести в список всех, то стоит ли вообще беспокоиться о ком-либо? Эти вопросы, которые, как мне кажется, на самом деле не волнуют никого, кроме философов и организаторов свадеб, являются фундаментальными, поскольку они представляют собой загадки о том, кого мы любим и почему мы любим, и ни один из таких вопросов не волновал нашу маму, когда она заявляла нам, что с нее хватит этих игр.

В детстве от таких мыслей у меня иногда голова начинала кружиться, пока мама своим мягким голосом, с северо-западным тасманийским акцентом, в котором слышалось как бы легкое шуршание гравия, не говорила нам, что на сегодня хватит перечислять членов нашей семьи и что Бог сам позаботится об остальных, и с этими словами ее грубые натруженные руки с крупными пальцами убирали мои светлые волосы со лба, разглаживая их на прямой пробор, и прикосновение ее пахнущих мылом рук успокаивало меня, а после ее ухода я лежал, вслушиваясь в оглушительную какофонию дождя, барабанившего по жестяной крыше, непрекращающегося дождя, который шел ночь за ночью, неделя за неделей, месяц за месяцем, и наблюдал, как свет автомобильных фар то и дело отбрасывал на дальнюю стену комнаты длинные трепещущие тени.

Я разволновался оттого, что внезапно остался один, когда мама вышла и свет в комнате погас. Еще через некоторое время я очутился в черных бурлящих волнах и обнаружил, что плыву на всех парусах