Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов -- История

первый сборник в этой серии, Дирк Мозес положительно отозвался о термине «логика устранения», который я ввел несколько лет назад, чтобы выразить основную характеристику поселенческо-колониального проекта[358]. Я предложил именно этот термин, а не «геноцид», чтобы обозначить как специфику колониализма поселенцев, так и его позитивные аспекты, в частности многообразные процедуры, с помощью которых колониальные общества поселенцев пытались устранить проблему гетерономности коренного населения путем биокультурной ассимиляции коренных народов. Что бы еще ни хотелось сказать об этом подходе, он, как представляется, ставит вопрос о геноциде. Поэтому Мозес принял его как один из ряда альтернативных подходов к историческому анализу геноцида[359]. Как бы ни было приятно его одобрение, оно также является призывом к ответу. Зачем пополнять наш понятийный аппарат? Выражает ли логика устранения что-то существенное, что еще не охвачено геноцидом? Такие вопросы имеют не только академическое значение. Согласно международному праву, геноцид – это преступление из преступлений, с соответствующими санкциями и наказаниями, поэтому игра с его определением может фатально уменьшить возмещение ущерба, доступное его жертвам. В то же время наши попытки понять геноцид, как и другие глобальные бедствия, ценны в той мере, в какой они открывают возможность предотвращения. Геноцид должен пройти путь оспы. Именно поэтому мы изучаем его.

Мозес одобрил мой подход, потому что, по крайней мере для него, он предлагал путь к вопросу об агентстве геноцида, который избегает как Сциллы овеществленных социальных систем, так и Харибды спонтанного индивидуального волюнтаризма.

Логика устранения – основная мотивация или программа поселенческого колониализма, которая отличает его от других форм колониализма, таких как рабство по американской модели или франчайзинговый колониализм по британско-индийской модели. В то время как последние зависят от туземной рабочей силы, колониализм поселенцев – это прежде всего территориальный проект, приоритетом которого является замена туземцев на их земле, а не извлечение экономической прибыли за счет их труда. В рамках конкретного колониального общества обычно сосуществуют различные колониальные отношения. Например, в США индейцев обычно выселяли с их земель, а не заставляли работать на них, чтобы заменить их порабощенными чернокожими, чей труд использовали для освоения этих территорий. В Австралии можно сказать нечто подобное о взаимосвязи между принудительным трудом каторжников и лишением аборигенов собственности на юге страны или о роли наемного труда тихоокеанских островитян на северо-востоке. Таким образом, поселенческий колониализм имеет как негативные, так и позитивные аспекты. В негативном плане он стремится к распаду туземных обществ. В позитивном – он возводит новое колониальное общество на экспроприированной земельной базе. Как я уже говорил, поселенцы-колонизаторы приходят, чтобы остаться: вторжение – это структура, а не событие[360]. В своем позитивном аспекте устранение является организующим принципом поселенческо-колониального общества, а не разовым (и вытесненным) явлением. Вслед за грубо убийственным элиминационизмом фронтира поселенческие общества, как правило, разрабатывают ряд стратегий, сосуществующих для устранения угрозы, которую представляет собой выживание в их среде неравномерно лишенных собственности социальных групп, сформировавшихся до и независимо от нормативной основы, на которой было создано поселенческое общество[361]. Эти стратегии включают изгнание и иные формы географической сегрегации, а также программы инкорпорации, которые стремятся стереть маркеры различия – биологию, культуру, способ производства, религию и т. д., – с помощью которых туземные различия конструируются в дискурсе поселенцев. Позитивные результаты логики устранения могут содержать официально поощряемое смешение рас, дробление коллективного землевладения на отчуждаемые индивидуальные участки, гражданство туземцев, похищение детей, религиозное обращение и целый ряд сходных биокультурных ассимиляций. Все эти стратегии, включая фронтирные убийства, характерны для колониализма поселенцев. Некоторые из них вызывают больше споров в исследованиях геноцида, чем другие.

Все эти стратегии устранения отражают центральную роль земли, которая является не просто компонентом поселенческого общества, но его основным условием. Никакие благие намерения или усовершенствованное расовое теоретизирование не могут изменить этот фундаментальный факт, если они не сопровождаются территориальной (ре)уступкой. Поэтому, пока сохраняются претензии на колониальную территорию, метрополия не может дистанцироваться от якобы несанкционированных действий захватчиков фронтирных земель. Логика устранения объединяет дипломатические тонкости международного права и дикарское насилие отрядов поселенцев в рамках единого проекта, затрагивающего как индивидов, так и национальные государства, как официальные, так и неофициальные структуры. Полагаю, именно это и привлекает Мозеса в данном подходе:

Требуя государственной защиты и проводя экстерминационную политику, европейцы на границе выражали логику процесса колонизации в ее наиболее чистом виде: движимые силами международного рынка, они захватывали земли аборигенов без компенсации и переговоров и лишали их источников пищи. Начиналась борьба за выживание, в которой, с точки зрения европейцев того времени, аборигены должны были быть покорены и, если необходимо, истреблены. Ведь если поселенцы не добьются своего и будут вынуждены покинуть землю, экономическая система рухнет, а вместе с ней и сам проект колонизации. В этих обстоятельствах структура или объективный подтекст процесса стали сознательно воплощаться в его агентах, и именно в этот момент мы можем наблюдать развитие специфического геноцидного намерения, удовлетворяющего определению ООН[362].

Этот отрывок отражает структурную сложность колониализма поселенцев. «Жажда государственной защиты» жителей приграничья не только предполагала общность, основанную на постоянно обновляемых дискурсивных элементах, таких как раса, нация, цивилизация и т. д., – между частной и официальной сферами. В большинстве случаев (Квинсленд был частичным исключением) она также предполагала глобальную цепь управления, связывающую отдаленные колониальные рубежи с Лондоном. За всем этим стоял двигатель международного рынка, который связывал австралийскую шерсть с мельницами Йоркшира и, в дополнение к этому, с хлопком, произведенным в различных колониальных условиях в Индии, Египте и рабовладельческих штатах глубокого Юга. Как сказал Коул Харрис в связи с лишением индейцев собственности в Британской Колумбии, «объедините заинтересованность капитала в беспрепятственном доступе к земле и заинтересованность поселенцев в земле как средстве к существованию, и основной импульс колониализма поселенцев окажется в фокусе»[363]. Промышленная революция, ошибочно представляемая в массовом сознании как автохтонный феномен метрополии, требовала колониальных земель и рабочей силы для производства сырья так же централизованно, как и метрополии – фабрик и промышленного пролетариата для его переработки, после чего колонии были необходимы как рынок сбыта.

В своей современной (то есть постколумбовой) форме поселенческо-колониальная логика устранения вписывается в структурную сложность глобальной системы, примиряя индивидуальные мотивы со всеобъемлющими императивами государственного управления и капиталистической экспансии. Однако это не единственный смысл, в котором я называю ее структурой, а не событием. Как уже говорилось, помимо сложности социальной формации, поселенческо-колониальный дискурс непрерывен во времени. В этом отношении я нахожу, что понимание Мозесом моего подхода слишком ограничено рамками фронтира. В этом есть ирония, поскольку он считает мою