Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

был полностью отсутствующим, отмороженным несколько зим назад, и его мокасины были соответственно укорочены. Его весь вид и снаряжение говорили о «вольном траппере». У него было круглое румяное лицо, одушевлённое беззаботностью и весёлостью, совсем не соответствующими словам, которые он только что произнёс.

«Ещё двое отправились, – сказал я, – что вы имеете в виду?»

«О, – сказал он, – Арапахи только что убили двоих из нас в горах. Старый Бычий Хвост пришёл сказать нам. Одного закололи сзади, а другого застрелили его же ружьём. Вот так мы здесь живём! Я намерен бросить трапперство после этого года. Моя скво говорит, что хочет иноходца и красных лент; я добуду достаточно бобров, чтобы достать их для неё, и тогда всё! Я спущусь с гор и буду жить на ферме».

«Твои кости высохнут в прерии, Руло!» – сказал другой траппер, стоявший рядом; крепкий, грубоватый на вид парень с лицом угрюмым, как у бульдога.

Руло только рассмеялся и начал напевать мелодию и отбивать танец на своих обрубках ног.

«Вы увидите нас, прежде чем долго, проходящими нашим путём», – сказал другой человек. «Ну, – сказал я, – остановитесь и выпейте с нами чашку кофе»; и так как было уже довольно поздно, я приготовился немедленно покинуть форт.

Когда я выезжал, через ручей переправлялась вереница фургонов эмигрантов. «Куда вы направляетесь, чужеземец?» Так меня окликнули два или три голоса одновременно.

«Около восемнадцати миль вверх по ручью».

«Слишком поздно ехать так далеко! Спешите, вам лучше, и держите глаза открытыми для индейцев!»

Я счёл совет слишком хорошим, чтобы его игнорировать. Переправившись через ручей, я проехал быстрой рысью по равнинам за ним. Но «чем больше спешки, тем хуже скорость». Я доказал правоту пословицы к тому времени, как достиг холмов в трех милях от форта. Тропа была едва заметна, и, продвигаясь вперёд с большей поспешностью, чем осторожностью, я потерял её из виду. Я продолжал двигаться прямо, руководствуясь ручьём Ларами, который я мог видеть время от времени темно поблескивающим в вечернем солнце на дне лесистой пропасти справа от меня. За полчаса до заката я вышел на его берега. Было что-то волнующее в диком уединении этого места. Антилопа внезапно выскочила из полыни передо мной. Когда она грациозно прыгнула не в тридцати ярдах перед моей лошадью, я выстрелил, и мгновенно она завертелась и упала. Совершенно уверенный в ней, я повел лошадь к ней, не спеша перезаряжая ружьё, когда, к моему удивлению, она вскочила и побежала быстро на трёх ногах в тёмные глубины холмов, куда у меня не было времени следовать. Через десять минут я проезжал по дну глубокой долины и, случайно оглянувшись, увидел в тусклом свете, что что-то следует за мной. Полагая, что это волк, я соскользнул с седла и сел позади лошади, чтобы выстрелить в него; но когда оно приблизилось, я по его движениям понял, что это ещё одна антилопа. Она приблизилась на сто ярдов, изогнула свою грациозную шею и пристально вглядывалась. Я прицелился в белое пятно на её груди и уже собирался выстрелить, как она рванулась с места, побежала сначала в одну сторону, затем в другую, как судно, лавирующее против ветра, и наконец умчалась на полной скорости. Затем она снова остановилась, любопытно оглянулась и пошла рысью, как прежде; но не так смело, ибо скоро замерла и стояла, глядя на меня. Я выстрелил; она подпрыгнула и упала на свои следы. Измерив расстояние, я обнаружил, что оно составляет 204 шага. Когда я встал рядом с ней, антилопа подняла на меня свой угасающий глаз. Он был как у прекрасной женщины, темный и насыщенный. «К счастью, я спешу, – подумал я, – а то мог бы мучиться угрызениями совести, если бы было время».

Разделав животное, не самым искусным образом, я повесил мясо на заднюю луку седла и поехал дальше. Холмы (я не мог запомнить ни одного из них) сомкнулись вокруг меня. «Слишком поздно, – подумал я, – идти вперёд. Я останусь здесь на ночь и поищу тропу утром». Однако в последней попытке я взобрался на высокий холм, откуда, к моему великому удовлетворению, я мог видеть ручей Ларами, протянувшийся передо мной, извивающийся из стороны в сторону среди неровных участков леса; и вдали, прямо под тенью деревьев, были видны руины старого торгового форта. Я достиг их в сумерках. Было далеко не приятно, в том неопределённом свете, пробираться сквозь густые деревья и кустарник рощи за ними. Я тревожно прислушивался к шагам человека или зверя. Ничто не шевелилось, кроме одной безобидной коричневой птицы, чирикавшей среди ветвей. Я был рад, когда снова оказался на открытой прерии, где мог видеть, если что-либо приближается. Когда я подъехал к устью Чугуотера, было совершенно темно. Ослабив поводья, я позволил лошади идти самостоятельно. Она побежала рысью с безошибочным инстинктом, и к девяти часам уже спускалась по крутому склону к лугам, где мы стояли лагерем. Пока я тщетно искал свет костра, Гендрик, с более острым восприятием, громко заржал; тут же услышал в ответ пронзительный звук издалека. Через мгновение меня окликнул из темноты голос Рейнала; он вышел с ружьём в руках посмотреть, кто приближается.

Он со своей скво, двумя канадцами и индейскими мальчиками были единственными обитателями лагеря, Шоу и Генри Шатийон всё ещё отсутствовали. В полдень следующего дня они вернулись, их лошади выглядели не лучше после путешествия. Генри казался подавленным. Женщина умерла, и его дети отныне будут предоставлены, без защитника, тяготам и превратностям индейской жизни. Даже в разгар своего горя он не забыл своей привязанности к своему хозяину, ибо добыл среди своих индейских родственников две прекрасно украшенные бизоньи шкуры, которые расстелил на земле в качестве подарка нам.

Шоу закурил трубку и в нескольких словах рассказал мне историю своего путешествия. Когда я отправился к форту, они оставили меня, как я упоминал, у устья Чугуотера. Они следовали течению маленького ручья весь день, пересекая пустынную и бесплодную страну. Несколько раз они натыкались на свежие следы большого военного отряда – того самого, нападения которого мы так счастливо избежали. За час до заката, не встретив по пути ни одного человека, они наткнулись на палатки скво и её братьев, которые, в соответствии с посланием Генри, покинули индейскую деревню, чтобы присоединиться к нам в нашем лагере. Палатки, числом пять, были уже поставлены у ручья. Женщина лежала в одной из них, превратившись в скелет. Уже некоторое время она не могла двигаться или говорить. Действительно, лишь надежда увидеть Генри, к которому она была сильно и верно привязана, поддерживала её в живых. Едва он вошёл в типи, как она ожила и беседовала с ним большую часть ночи. Рано утром её подняли в travail, и вся партия отправилась в сторону нашего лагеря. Воинов было всего пятеро; остальные были женщины и дети. Все они были в великом страхе из-за близости военного отряда Кроу, которые наверняка уничтожили бы их без милости. Они продвинулись лишь на милю или две, когда вдали, на краю горизонта, различили всадника. Они все остановились, собравшись вместе в величайшей тревоге, от которой не оправились, пока всадник давно не исчез; затем они снова тронулись в путь. Генри ехал с Шоу несколько впереди индейцев, когда Махто-Татонка, младший брат женщины, торопливо окликнул их. Обернувшись, они увидели всех индейцев, толпящихся вокруг travail, в котором лежала женщина. Они подошли к ней как раз вовремя, чтобы услышать предсмертный хрип в её горле. Через мгновение она лежала мёртвой в корзине транспортного средства. Наступила полная тишина; затем индейцы подняли согласные крики скорби над телом, и среди них Шоу ясно различил те странные звуки, напоминающие слово «Аллилуйя», которые вместе с некоторыми другими случайными совпадениями породили абсурдную теорию, что индейцы происходят от десяти потерянных