Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

путешествия. Поэтому часть они выбросили или продали с большим убытком торговцам, но решили избавиться от своего обильного запаса миссурийского виски, выпив его на месте. Здесь были сентиментальные скво, растянувшиеся на кучах бизоньих шкур; жалкие мексиканцы, вооружённые луками и стрелами; индейцы, степенно пьяные; длинноволосые канадцы и трапперы, и американские первопроходцы в коричневых домотканых одеждах, с любимыми пистолетом и боуи-ножом, открыто висящими на боку. Посреди комнаты высокий, долговязый человек в поношенном сюртуке ораторствовал перед компанией, словно на митинге. Одной рукой он пилил воздух, а другой крепко сжимал коричневый кувшин виски, который каждое мгновение подносил к губам, забывая, что давно осушил содержимое. Ришар формально представил меня этой персоне, которая была не кем иным, как полковником Р., некогда лидером партии. Мгновенно полковник схватил меня за кожаную бахрому моей куртки в отсутствие пуговиц и начал определять свою позицию. Его люди, сказал он, взбунтовались и сместили его; но всё же он оказывал на них влияние превосходящего ума; во всем, кроме имени, он все еще был их вождем. Пока полковник говорил, я оглядел дикое сборище и не мог не подумать, что он мало подходил для того, чтобы вести таких людей через пустыню в Калифорнию. Среди прочих выделялись три высоких молодых человека, внуки Дэниэла Буна. Они явно унаследовали авантюрный характер этого принца первопроходцев; но я не видел признаков того тихого и спокойного духа, который так замечательно отличал его.

Ужасной была судьба, которая через несколько месяцев постигла некоторых членов той партии. Генерал Кирни, недавно вернувшийся из Калифорнии, привез известие, как они были застигнуты глубокими снегами среди гор и, обезумев от холода и голода, питались плотью друг друга.

Мне надоела суматоха. «Пойдём, Поль, – сказал я, – уедем». Поль сидел на солнце у стены форта. Он вскочил, сел на лошадь, и мы поехали к форту Ларами. Когда мы достигли его, человек вышел из ворот с котомкой за спиной и ружьём на плече; другие собирались вокруг него, пожимая руку, как будто прощаясь. Мне показалось странным, что человек отправляется один и пешком в прерию. Вскоре я получил объяснение. Перро – так, если я правильно помню, звали канадца – поссорился с хозяином, и форт стал для него слишком жарким местом. Бордо, раздутый своей временной властью, оскорбил его и получил удар в ответ. Затем мужчины бросились друг на друга и схватились посреди форта. Бордо оказался на земле в мгновение ока, во власти разъярённого канадца; если бы не старый индеец, брат его скво, не схватил его противника, тому пришлось бы плохо. Перро вырвался из рук старого индейца, и оба белых побежали в свои комнаты за ружьями; но когда Бордо, выглянув из своей двери, увидел канадца с ружьём в руке, стоящего на дворе и вызывающего его выйти и сразиться, его сердце дрогнуло; он предпочёл остаться там, где был. Тщетно старый индеец, возмущённый трусостью своего зятя, призывал его выйти в прерию и сразиться по-белому; и собственная скво Бордо, столь же разгневанная, кричала своему господину и хозяину, что он собака и старая баба. Всё было напрасно. Благоразумие Бордо взяло верх над его храбростью, и он не шевельнулся. Перро стоял, осыпая недавнего хозяина оскорбительными эпитетами. Устав от этого, он собрал котомку сушёного мяса и, перекинув её за спину, отправился один в форт Пьер на Миссури, на расстояние трёхсот миль, через пустынную страну, кишащую враждебными индейцами.

Я остался в форту на ту ночь. Утром, когда я выходил после завтрака, беседуя с торговцем по имени Маккласки, я увидел странного индейца, прислонившегося к стене у ворот. Он был высоким, сильным мужчиной с тяжёлыми чертами лица.

«Кто это?» – спросил я. «Это Вихрь, – сказал Маккласки. – Это тот самый, кто поднял всю эту суматоху насчет войны. С Сиу всегда так; они никогда не перестают резать друг другу глотки; это всё, на что они годны; вместо того чтобы сидеть в своих жилищах и добывать шкуры для торговли с нами зимой. Если эта война продолжится, мы, полагаю, в следующем сезоне плохо поторгуем».

И это было мнение всех торговцев, которые яростно противились войне из-за серьёзного ущерба, который она должна была нанести их интересам. Вихрь покинул свою деревню днём ранее, чтобы нанести визит в форт. Его воинственный пыл значительно поубавился с тех пор, как он впервые задумал отомстить за смерть своего сына. Долгая и сложная подготовка к экспедиции оказалась слишком тяжела для его изменчивого, непостоянного нрава. В то утро Бордо набросился на него, делал ему подарки и говорил, что если он отправится на войну, то погубит своих лошадей и не убьёт бизонов для торговли с белыми; короче говоря, что он дурак думать о таком и ему лучше решиться спокойно сидеть в своём типи и курить трубку, как мудрый человек. Вихря явно колебался; он, как ребёнок, устал уже от своего любимого разговора. Бордо ликовал, предсказывая, что тот не пойдёт на войну. Моя филантропия в то время не могла сравниться с моим любопытством, и я был раздражён тем, что, в конце концов, я могу упустить редкую возможность увидеть грозные церемонии войны. Однако Вихрь лишь бросил головню; пожар стал общим. Все западные группы Дакотов были настроены на войну; и, как я слышал от Маккласки, шесть больших деревень, уже собравшихся на маленьком ручье в сорока милях отсюда, ежедневно взывали к Великому Духу о помощи в их предприятии. Маккласки только что уехал и описал их как находящихся на пути к лагерю Ла-Бонт, которого они достигнут через неделю, ЕСЛИ ТОЛЬКО НЕ УЗНАЮТ, ЧТО ТАМ НЕТ БИЗОНОВ. Мне не нравилось это условие, ибо в этом сезоне бизоны были редки в округе. Были также две деревни Минниконжей, о которых я упоминал ранее; но около полудня явился индеец из форта Ришара с новостью, что они ссорятся, распадаются и рассеиваются. Вот что делает виски эмигрантов! Обнаружив, что не могут выпить всё, они продали остаток этим индейцам, и не нужно было пророка, чтобы предсказать результаты; искра, упавшая в пороховой погреб, не произвела бы более быстрого эффекта. Мгновенно давние зависть и соперничество и тлеющие распри, существующие в индейской деревне, вырвались наружу в яростные ссоры. Они забыли военное предприятие, ради которого прошли триста миль. Они казались необузданными детьми, воспламенёнными самыми свирепыми страстями мужчин. Несколько из них были заколоты в пьяной сумятице; а утром они разбрелись и двинулись обратно к Миссури небольшими группами. Я боялся, что, в конце концов, давно запланированная встреча и церемонии, которые должны были её сопровождать, могут никогда не состояться, и я упущу столь прекрасную возможность увидеть индейца в его самом грозном и характерном обличье; однако, отказавшись от этого, я избегал весьма вероятной возможности быть ограбленным и обобранным, а то и заколотым или застреленным в придачу. Утешая себя этим размышлением, я приготовился отнести новости, какими они были, в лагерь.

Я поймал свою лошадь и с огорчением обнаружил, что она потеряла подкову и рассекла свой нежный белый копыт о камни. Лошадей подковывают в форте Ларами по умеренной цене три доллара за ногу; поэтому я привязал Гендрика к балке в загоне и позвал кузнеца Рубиду. Рубиду, с копытом между коленями, работал молотком и напильником, и я наблюдал за процессом, когда незнакомый голос обратился ко мне.

«Ещё двое отправились! Ну, нас ещё осталось много. Вот Жан Гар и я завтра отправляемся в горы. Наша очередь следующая, полагаю. В любом случае, тяжёлая жизнь!»

Я поднял глаза и увидел маленького человека, не выше пяти футов, но очень квадратного и крепкого сложения. На вид он был особенно неопрятен; ибо его старая куртка из оленьей кожи была черной и лоснившейся от времени и сала, а его пояс, нож, сумка и пороховница, казалось, видели самую суровую службу. Первый сустав каждой ступни