Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

некоторые реальности. Но и здесь найду погрешность: сказав — некоторые реальности, — я предпочел существующее несуществующему. Тогда скажу: есть что-либо. Но, сказав о нем это или то, снова допущу погрешность: почему то лучше не того. Тогда я выбираю какое-либо что-либо и иду от него, ограничивая от другого. Я не отрицаю другого, но ищу некоторый частный мир — частную реальность. Найдя какую-либо, я остановлюсь на ней и начну снова. Начну сначала с чего-либо и идя дальше и ограничивая от другого, приду к другой реальности. Противоречат ли они друг другу? Они несравнимы, каждая будет некоторой полной реальностью. Какое основание предполагать, что моя система будет полной? Хорошо, если мне удастся найти некоторую реальность, но совместить всё мне не дано. Что это значит? Внешне они будут противоречить друг другу. Но уже в себе самом я нахожу противоречивые состояния, откуда же мысль о полном совмещении и, значит, понимании всех реальностей? Когда я вижу какую-либо реальность — я вижу ее как всю реальность. Но может ли быть иначе? Это и значит: реальность — полная реальность. Но неполная реальность — вообще не реальность. Но между полными реальностями я всё же не могу сделать выбор. Они отличаются не объемом, но силой. И еще оттенком или качеством — индивидуальностью. Но и я сам — одна индивидуальность, нахожу в себе различные состояния, почему же реальности, которые я нахожу, должны быть все одинаковы? Они тоже отличаются силой, оттенком, качеством — индивидуальностью. Что значат такие слова, как «время», «смерть» и «бессмертие», «душа», «Бог»? Это знаки каких-то наиболее сильных реальностей. Но, может, иногда ко мне приблизятся эти реальности, если вместо «душа», «Бог» я скажу просто это, то, не-то, одно или другое? Может, о душе если говорить прямо, она ускользает, и, чтобы увидеть Бога, надо найти Ему другие имена, не прямые, и, может быть, самые обыкновенные Ему больше пристали, чем возвышенные? Тогда надо понимать самые простые слова и находить Бога и там, где уже ничего не останется и что называем несуществующим. И где же и является скорее всего Бог, как не там, где уже ничего не осталось? И об этом хорошо говорил уже Майстер Экхарт. Так вот, я не боюсь внешнего противоречия и несовместимости, и, хотя я писал о различном всегда, пишу об одном, и подхожу к нему с разных сторон, и то ужасаюсь, то радуюсь, трепещу, уничтожаюсь, удивляюсь, возвеличиваюсь, прихожу в отчаяние, восхищаюсь. Вижу его величие и пустоту, богатство и бедность, полноту, жизнь, уничтожение, ничтожество, силу и мощь, вижу его как существующее и несуществующее, и за ним — Бог. Относительность ли это, релятивизм? Признавая различные реальности, признаю ли множественность самостоятельных реальностей, какую-то множественность миров? Нет, за тем, что я вижу, — один Бог. Но что мне сказать о Нем прямо? Что надо было сказать прямо — сказано в Евангелии. Поэтому я ищу Его непрямые имена — знаки, приметы, улики Бога — знаки Его знаков. И то, что мне не совместить, я не стану считать несовместимым для Бога. Я не могу уже совместить некоторые знания с верой, я не могу совместить Бога с человеком, но тем сильнее я верю в Богочеловека, в этом и сила веры — она побеждает рациональную очевидность, но если бы всё было очевидно и понятно, не было бы и веры — мир опустел бы, просто ничего бы не было.

2 октября. Люблю ли я Россию? Вопрос неясен. Я люблю Ленинград. Люблю ли я русских? Опять вопрос неясен. Чашинцев я не люблю. Но хотя я ждал, я предпочитаю русского полицейского немецкому или английскому, и, может быть, даже русского милиционера. Мне неприятно было бы видеть на перекрестке в Ленинграде немецкого или английского, хотя бы он и был вежлив, и я предпочел бы русского, даже если он хам. Люблю ли я русского мужика? Наш хозяин мне нравится, особенно же старик, который к нему приходит, но их свинская жизнь в одной избе, чуть не десять человек, лежащих на печи, фамильярность, влезание в душу, какой-то естественный коммунизм — все на виду у всех, отсутствие потребности в одиночестве — это мне противно. Я не нашел то, что называли русской душой, может быть, то, чем пугали Гоголь, Достоевский, — нелепый бессмысленный хамский бунт — совершилось, и ничего больше не осталось. Но, может, я не заметил другого. Люблю ли я евреев? Я люблю Библию, люблю некоторых евреев, иногда нахожу в них особое понимание, отличное от русских, так же как русский понимает многое, чего не поймет немец или француз. Но русского предпочту немецкому или английскому еврею. Между русским же и русским евреем выбора сделать заранее не смогу. Люблю ли русский язык? Да. Больше ли других языков? Да. Люблю ли русскую литературу? Да. Больше ли других литератур? Да. Мне кажется даже, что уже сто лет или больше есть только одна литература — русская, на Западе же — отдельные крупные писатели и очень немного гениальных — Гамсун и еще один или два, и еще несколько талантливых. Чего во мне больше — русского или еврейского? Не знаю, самому ответить на это трудно, еврейского языка я не знаю, но, может быть, во мне много даже жидовского, сам я не могу ответить на это. Иногда мне кажется, что еврейское и русское отчасти нейтрализовали друг друга — и, особенно из-за изоляции, в которой я нахожусь уже 25 лет, я стал всюду и для всех каким-то инородным телом.

Есть статья, исследование, трактат, записки. Первая мне чужда, это вне стиля и вне индивидуальности. В статье обязательна общедоступность, статья демократична и поэтому скучна или противна. Последние же три — индивидуальны. В исследовании и трактате я буду избегать личного и руководствоваться только индивидуальностью предмета. Если же и обращаюсь иногда к себе, то только как к некоторому объекту, иногда же это прием. Так что всегда здесь индивидуальность предмета, но и в себе я могу найти что-либо предметное или объективное. Еще в исследовании или трактате должен быть высокий стиль. Что же касается записок, то я не знаю, ни какими они должны быть, ни нужны ли они вообще. Но уж если писать записки, то личные, то есть не записывать просто «мысли», но сделать себя абсолютным объектом. Ведь трактат пишу я же со всей своей мерзостью. «Мысли» же — это опять что-то безличное и демократичное. Разговоры Гёте с Эккерманом скучны, а «Исповедь» Руссо или «Опавшие листья» Розанова — интересны.

6 октября. Сегодня