Сестра печали и другие жизненные истории - Вадим Сергеевич Шефнер

возле отца. Санитар отпросился куда-то на ночь, фельдшер Дождевой был очень занят, а Георгина так вымоталась, что Тольке волей-неволей разрешили дежурить. Он давал отцу холодную воду с клюквой, и его поражало выражение жадного наслаждения на лице отца, когда тот пил.

Но вот отец уснул, и Толька тоже задремал на своей постели, на ватниках. И должно быть, оттого, что спал он одетым, он все время ворочался, и ему снилось, что сидит он в повозке на каких-то мешках и все едет, едет и не может куда-то приехать. И он сразу проснулся, как только отец окликнул его.

– Дай мне, пожалуйста, свежую рубашку, – сказал отец ровным голосом. – Она в шкафу, на второй полке.

Толька вскочил с постели, прибавил огня в настольной лампе и кинулся к шкафу. Он быстро нашел рубашку, но невольно задержал взгляд на рисунке – на внутренней стороне дверцы шкафа были изображены химическим карандашом голый мужчина и голая женщина в короне. Под ними очень четко был написан стишок:

Царь Никола веселится

В Могилеве, в ставке,

А Распутину царица

Не дает отставки.

– Что ты там разглядываешь, – недовольно сказал отец. – Там писаря шутили – надо сказать, чтобы стерли. Ерунда.

Он снял свою рубашку, смял ее в ком и бросил возле дивана. Она тяжело и влажно, как большая жаба, шлепнулась на пол. Сын подал отцу свежую, и тот вскоре уснул.

И Толька тоже уснул, и опять ему снилось, будто он все едет и едет куда-то. Внезапно он проснулся. Отец, накинув на плечи шинель, сидел за столом и курил папиросу. Перед ним лежала голубая коробка «Зефира № 300» – командирам на днях начали давать в пайке папиросы вместо табака.

– Папа, тебе ведь нельзя курить! Ты обещал тете Гине не курить! – прошептал Толька, вставая с постели.

– Ты не говори ей, пожалуйста, что я курил, – сказал отец. – Это ее огорчит.

– Но тебе нельзя курить, – повторил Толька. – Тебе это вредно.

– Вредно, не вредно – теперь это не так уж важно. Ты ведь знаешь, я скоро умру.

– Нет, ты не умрешь, папа! Бог этого не допустит! – сказал Толька, повторяя слова, которые часто произносила Георгина, и сам искренне веря в них. – Бог не допустит этого!

– Бог многое допускает, – усмехнулся отец, жадно затягиваясь папиросой. И уже раздраженно добавил: – И что это у тебя все Бог да Бог! Вот что значит у баб на воспитании быть! Уж не в семинарию ли поступать собрался? Запомни: в нашем роду ни купцов, ни жандармов, ни попов не было. Надеюсь, и не будет. И штатских, надеюсь, не будет.

Он тяжело откинулся на спинку стула и строго посмотрел на сына. Отец был страшно худ, и от худобы, от болезни лицо его казалось темным, будто он загорел под каким-то нездешним солнцем; не под тем солнцем, которое светит над нашей землей, а под каким-то другим, которое горит над ужасным, неведомым для нас миром.

– Ну, так кем же ты думаешь быть? – резко спросил отец, будто продолжая какой-то давнишний разговор, хоть никогда такого разговора у них не было.

– Не знаю еще, папа, – ответил Толька.

– Придется говорить с тобой как со взрослым, – сказал отец. – Мне некогда дожидаться, когда ты вырастешь. Ты запомни этот наш разговор, а когда-нибудь и поймешь его. Он пойдет тебе на пользу. Я знаю, память у тебя хорошая.

– Да, память у меня хорошая, – с хвастливой готовностью согласился мальчик. – Я помню наизусть «Демона», и «Бородино», и «Лодку феи ветер, вея, опрокинул не со зла», и еще многое помню… Я все сразу запоминаю, и…

– Не хвались, – прервал его отец. – Можно быть идиотиком и иметь превосходную память.

– Но ведь я не идиотик!

– Нет, – улыбнулся отец. – И ты должен стать военным. В нашей семье все были военными. Одни служили на флоте, другие в армии, но все были военными. Запомни, что только военный по-настоящему служит отечеству.

– Я постараюсь, папа, стать военным, когда вырасту.

– Постарайся. Только знай, что тебе будет трудно поступить в военное училище, ведь ты из дворян. Новая власть настороженно относится к нам.

– Я все-таки поступлю, папа. Я ведь уже умею стрелять из винтовки, тетя Гина меня научила.

– Во всяком случае, запомни: если ты и не станешь военным, то во время войны мужчина все равно должен быть на войне.

– Да, папа.

– И еще запомни вот что. Иногда жизнь заставляет делать плохое. Все люди делают плохие поступки. Но двух вещей делать никогда нельзя: поднимать руку на женщину и изменять своему отечеству. – Отец закашлялся, прошелся по комнате и сел на диван. Он долго сидел нагнувшись, потом скинул шинель и лег.

За окном светало. Толька задул лампу и сел на низкий подоконник. Окно было почти вровень с землей, из него видна была темная сорная трава, росшая у стены, а дальше – мощенный крупными булыжинами казарменный проулок. Вдали, в просвете между двумя кирпичными стенами, виднелось небо. На нем холодно и бездомно вздрагивала утренняя звезда.

Дверь скрипнула, вошел фельдшер Дождевой. В комнате сразу же запахло спиртом.

– Спит? – тихо спросил он, кивнув в сторону отца. – Ну, иди себе домой, я тут побуду… Постой, я тебя через санчасть проведу, а то часовой у дежурки не пропустит. Идем.

По темному сводчатому коридору они вышли на внутренний плац. Потом прошли насквозь приземистое одноэтажное здание, где в коридоре пахло карболкой, и очутились на крыльце. Оно выходило на очень широкую, поросшую травой улицу, где стояли деревянные домишки.

– Ну, иди, – сказал Дождевой. – И скажи Георгине Павловне – пусть не торопится меня подменять, пусть отдохнет. Я подежурю.

– Дядя Дождевой, а скоро папе станет лучше? – спросил Толька.

– Ты же знаешь, что он очень болен, – ответил Дождевой, сердито глядя с верхней ступеньки крыльца. – Разве Георгина Павловна не объясняла тебе?

– Да, она объясняла. Она говорит, что Бог все-таки поможет.

– «Бог, Бог»! – зло передразнил Дождевой. – Какой уж тут, к черту, Бог!

– Почему вы такой умный, а в Бога не верите? – с укоризной спросил Толька.

– Вот оттого, что умный, оттого и не верю, – ответил Дождевой. – И притом я прошел медицинскую науку, а по этой науке отсутствие Бога твердо доказано. А ты что, видел Бога?

– Нет, дядя Дождевой, я не видел, но святые видели Его, – возразил Толька, повторяя слова Георгины. – И Жанна д’Арк тоже видела. И спасла Францию от проклятых англичан.

– Уж не знаю, какая там Жанна, а насчет святых дело ясное: они сами себя доводили. Такое