Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

– Разобьёшься, как пить дать. Хоть и сто раз прилетишь, а на сто первый упадёшь.

– Как повезёт.

– Везёт всегда другим. Да и не позабыл ты ещё, чему в десятилетке учили?

– Я и в армии готовился, там – заставляли, и сам потом зубрил вечерами, а теперь придётся поднажать как следует: с завтрашнего дня засяду безвылазно.

– С завтрашнего – это по – нашему: никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать послезавтра. Но, выходит, надо спрыснуть последний твой вольный день?

– Я бы и не завтра, а уже сегодня начал, – вздохнул Платон, – да нужно одно дело доделать. – Как раз на вечер осталось.

Тем не менее он не дождался вечера, а, загоревшись внезапно, воспользовался простоем в казённой работе и отпросился у мастера.

Дело состояло в том, что он ремонтировал побывавший в аварии «Москвич». Машина пострадала незначительно, но она и по возрасту требовала ремонта, так что Платон с напарником возились с нею больше недели. Теперь оставались сущие пустяки, и, справившись один за пару часов, Платон к концу дня уже выехал из гаража; хозяин «Москвича» улетел в командировку, оставив Платону доверенность, чтобы тот пока пользовался автомобилем по своему усмотрению.

Заперев гараж, Платон присел на траву и закурил. Куда ехать, он не знал. Платон хотел, чтобы знакомые увидели его за рулём, пока он степенно едет по городу, и чтобы кто – то сидел рядом, когда он, не жалея чужой резины, закладывает пугающие виражи на извилистом шоссе, и чтобы этим кем – то была девушка; он не знал, кого бы посадить с собою – подружки, с которыми случалось бывать в компаниях, не оценили бы мастерства, даже та из них, представлявшая собою странное исключение, оттого что быстрая езда доводила её едва ли не до оргазма; их познакомили прошлой осенью – сам он не проявил бы инициативы, не взглянул бы на такую, тощую и носатую, но тут уже некуда было деться, неловко было не предложить встретиться, и пришлось пригласить её прокатиться – на чужой машине, разумеется. Платон предоставил выбор маршрута ей и услышал необычное:

– Туда, где можно ехать быстро – быстро.

В её понимании «быстро – быстро» могло означать вполне умеренную скорость, но Платон решил поймать девушку на слове. Поездка, однако, началась неудачно: буквально через четверть часа после выезда из города Платона, не заметившего в темноте милицейскую «Волгу» с радаром, оштрафовали за превышение скорости. Такое начало не предвещало хорошего, он по опыту знал, что теперь следует ждать целой цепочки других происшествий и поэтому лучше вернуться, но неудача слишком обозлила его, и он погнал пуще прежнего. Вслушиваясь, как в музыку, в жужжание мотора и совсем забыв о своей спутнице, Платон насторожился, когда в приятную его слуху мелодию вмешались новые звуки, он не понял сначала, какие и откуда: это пассажирка бормотала что – то, забывшись. Постепенно бормотание становилось громче, а дыхание – тяжелее, и еле различимые слова восхищения скоростью и благодарности ей становились всё более невнятными, всё чаще перебиваясь стонами. Он не удивился бы, обнаружив на сиденье парочку, но это девушка в одиночестве отдавалась стихии – шофёра не существовало для неё. «Как славно, ах, как хорошо! – вскрикивала она, распаляясь. – Ещё! Ещё!» Голос её срывался, и Платон, поражённый, подумал: «Как бы девочка не забеременела», – но тотчас и рассудил, что она, возможно, нарочно взвинчивает себя, имея в виду простые намерения водителя, и поэтому лучше остановиться на обочине и обнять девушку, пока та не получила удовлетворение без его помощи.

Возможно, её – то и следовало выбрать сегодня, но ей ли, кому ли другому звонить было рано, и Платон пока направился домой – не спеша поесть и принять душ.

Недалеко от дома, возле магазина, где вечно толпились одни и те же пьяницы, инвалид, тоже из завсегдатаев, которого Платон ещё не видел трезвым, неожиданно сошёл с тротуара и, не глядя по сторонам, заковылял наперерез машине. Платон, резко вильнув, угодил колесом в изрядную выбоину у трамвайного полотна, которую прежде старательно объезжал, и стук подвески отозвался в нём почти физической болью. С машиной, кажется, ничего не случилось, но настроение Платона испортилось моментально. Оставшийся кусочек пути он тихо бранился, а когда в своём подъезде увидел, что там распивают на троих, не стал сдерживаться; он готов был даже ввязаться в драку с этими тремя. Драка назрела тотчас: один из компании, самый крепкий, с тяжёлыми кулаками, уже двинулся на Платона, не поставив почему – то никуда полный стакан, и Платон подумал насмешливо: «Куда ж ты – с водкой? Не боишься расплескать, а боишься, что дружки выпьют? Да ты ещё когда будешь спускаться по лестнице, разольёшь. Пожадничал, а теперь и размахнуться нельзя – как же ты выйдешь из положения? Так разлей, брось драгоценный свой стакан, алкаш несчастный, брось же, тебе говорят!» Ему нестерпимо захотелось, чтобы тот разжал руку, он представил даже, как ослабевает хватка потных пальцев и стакан скользит вниз.

Противник разжал пальцы и выпустил стакан.

Платон опешил.

Будучи лишь зрителем, он пришёл в себя первым – и засмеялся. Смех вышел странным – неудержимым, как икота. Конечно, ему смешно было, что пьяница выбросил стакан с водкой, а читатель разбросал книги, но Платон смеялся не над их неловкостью, а от страха, хотя пока и не мог взять в толк, с какой стороны грозит и как выглядит опасность: обрывки того, о чем важно было бы подумать, ускользали, никак не сгущаясь в понятные слова, а лишь вскользь задевая сознание, и Платон понял, что пропадает.

Дома, вымыв холодной водой голову, он уселся на кухне лицом к стене. В поле его зрения находились невымытая чайная чашка, кувшин с водой, огрызок карандаша и чахлая геранька в горшке, неведомо зачем переставленная на стол с подоконника. Теперь, в спокойной обстановке, Платон осмелился составить вопрос: уж не научился ли он творить чудеса? Это прозвучало нелепо, и он фыркнул, но память тотчас снова предъявила ему две сливающиеся картины, связанные единым действием: падением – книг, стакана, долговязого незнакомца, – последовавшим за злым желанием Платона. Чудесного он в этом не находил, оттого что чудо в его представлении могло быть лишь добрым, а он сегодня творил дурное, но как ни назови, а выходило, что то ли взгляд, то ли мысль Платона действуют на расстоянии; новую эту способность следовало доказать опытом.

В обоих нынешних случаях Платон, кажется, сначала представлял себе желаемое происшествие зрительно,