Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

сопротивлялся, смутно ощущая нечто вроде долга перед людьми, сопроводившими его в злополучный подъезд, но собственных сил недостало, и он разжал пальцы. Стакан с водкой мягко скользнул по ним вниз – ещё был миг одуматься и задержать – и с противным треском раскололся на каменной ступени. Брызги и осколки осыпали ногу, но он обратил внимание только на волнующий запах. Именно запах и привёл его в себя, заставив сообразить, что не будь рядом того, кто так нахально нарывался на кулаки, он не лишился бы своей порции. Первым запоздалым порывом было – догнать и уничтожить; но не мог же он состязаться с лифтом.

Какое – то время он ещё надеялся, что товарищи войдут в положение и поделятся оставшимся (ведь он пострадал как – никак за общее дело), но те и не посмотрели на Василия – и были правы; ему ничего не оставалось как уйти. С этой минуты он и мучился непривычным вопросом: почему? Ответ витал где – то рядом, не даваясь в руки и дразня своей про-стотою, отчего разламывалась голова – знакомая боль, которую можно унять одним лишь способом. Однако необходимое зелье пропало зря.

Пришлось вернуться в магазин, и его снова позвали в компанию, но Василий даже не обернулся, словно обиженный предложением, а подошёл без очереди и взял бутылку.

Дочка, отворив дверь, обняла его и, обрадовавшись шоколадке, убежала в комнату. Жена не обняла и не поцеловала – он удивился бы – и сластей не получила; увидев водку, она сначала подняла брови, а затем сдвинула их так, что лицо стало старым и серым, и спросила без улыбки:

– Никак, сегодня пить собрался?

Ударение пришлось на «сегодня».

– Сейчас, – твёрдо заявил Василий. – Думала, до ноябрьских спрячу?

– Не забыл, что завтра – на работу?

– На память не жалуюсь.

– И глотка не дам. Обойдёшься.

– Что, будешь ещё тут командовать? – возмутился он. – Мужик после смены еле ноги таскает: вкалывал с утра до вечера, пришёл голодный, как собака…

– Что ль не кормлю? Иди мойся, чёрт, да садись за стол, трескай.

– И пива дашь.

– Глянь – ка, пронюхал! – изумилась жена. – Чутьё у вас, окаянных… По случаю водки обедали не на кухне, а за полированным столом, в комнате. Жена налила себе половину небольшой рюмки и Василию поставила было такую же, но он потребовал стакан и налил до краёв, сказав непонятное:

– Этот – то не брошу.

К водке была, словно жена готовила нарочно, сельдь с варёной картошкой и луком, и второй стакан прошёл ещё лучше первого, и полдюжины пива исчезли незаметно.

Поев, жена отправилась на кухню мыть посуду, но Василий остановил её:

– Погоди, сядь. Споём.

Поставив посреди комнаты стулья, он усадил рядышком жену и дочь, а сам сел напротив и растянул мехи баяна; у него была ещё и балалайка, но сегодня, он чувствовал, требовался мощный звук. Василий начал, и семья подпевала:

Когда имел златые горы

И реки, полные вина…

За стеной включили то ли магнитофон, то ли радио, так уж всегда получалось, что соседям хотелось слушать свою музыку как раз когда Василий улучал минутку для пения; он давно привык к этому, но сейчас обидно стало, что они мешают во время такой его тоски. В ответ Василий заиграл громче, уже другую песню. Поперхнувшись дымом папиросы, он пропустил начало куплета, жена, глядя на него, тоже замешкалась, и Стелла одна завела:

Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново…

* * *

Лариса, и стройная, и гибкая, всё же завидовала подруге, меньшей ростом и тоненькой, как подросток; считая свои собственные формы совершенными, она тем не менее хотела быть ещё и такой, как Лина. Сравнивать их было нельзя, как две разнородные величины; ничто в них не было одинаково, и если обе, например, были свободны в движениях, то Лариса осознавала и, возможно, даже когда – то училась этой свободе, а зверушечья раскованность подруги оставалась ей недоступна. Более того, одна из них была хороша, а на другую не оглянулся ещё ни один мужчина; впрочем, пара из двух красавиц образуется редко: природе нужно, чтобы невзрачность несчастливой девушки заставляла переводить взгляд на другое, несравненное лицо – поэтому та из двух, что считает себя привлекательнее, не расстаётся с дурнушкой. Сама о себе Лариса знала, что не красива, по строгим меркам, но эффектна – на неё – то как раз на улице оглядывались, – и Лина с лицом забитого деревенского мальчика вполне годилась ей в спутницы. Были у Ларисы и ещё две такие же влюблённые в неё неприметные подружки, и она и к ним, как к Лине, относилась немного свысока, держа дистанцию, а те, каждая, считали её ближайшей, единственной подругой.

– Как тебе это удаётся? – восхищённо воскликнула Лина, входя следом за Ларисой в свой подъезд. – Такой интересный парень! Ты мне не говорила – вы давно знакомы?

– Минут пять. У него было такое лицо, точно он собирался меня убить.

– Какой ужас! А что же ты записывала? Всё же взяла телефон? Вы встретитесь?

– Он хочет служить у меня шофёром. Задаром.

– Служить – у тебя? Ну, знаешь… Он же хотел убить?

– Такой интересный парень!

– И с Жорой перестанешь встречаться?

– Это и сейчас удаётся редко.

– У него появился кто – то? Другая?

– Типун тебе на язык. Да не в том суть, – улыбнулась Лариса. – Препятствия – то чиню как раз я. Ты же знаешь мою бабушку: стоит сказать, что я иду всего лишь прогуляться (о вечеринках нельзя и заикаться – какое там…), как она сейчас же серьёзно заболевает – сердце, голова, берцовая кость… Тут уж не до личной жизни. Сегодня она знает, что я пришла к тебе заниматься и сюда можно позвонить, но потом непременно встретит упрёками: ей было худо, а я гуляла, и некому было подать стакан воды. А когда я сижу дома, у неё отменное здоровье, дай Бог каждому.

– Жора говорил, что не женится до тридцати.

– Жора живёт по плану. При его аккуратности – какая скука уготована его жене!

– Я бы – за такого – вышла, – вздохнула Лина.

С Жорой, своим однокурсником, Лариса встречалась второй год. Он ходил с нею в кино и отказывался – в консерваторию, иногда они заходили в кафе – мороженое, но чаще проводили время на вечеринках у приятелей; дома друг у друга они не бывали, словно это обязывало бы