Музей вне себя. Путешествие из Лувра в Лас-Вегас - Калум Сторри

на опорной конструкции, имитирующей его могилу в пустыне, обнаруженную во время раскопок. Его британский коллега, известный как «Человек из Линдоу», помещен в ящик со стеклянным верхом под навесом в углу галереи Кельтской Европы. Во избежание тления тело едва освещено, а окружающая его среда тщательно контролируется. Это два самых именитых экспоната музея, вокруг них часто толпятся посетители, в то же время не менее «важные» соседние экспонаты остаются без внимания. Однако здесь – даже больше, чем в случае со спеленутыми телами мумий – возникает тесное взаимодействие с мертвыми. Когда мы видим скелеты в археологических и медицинских коллекциях, мы понимаем, что это тоже человеческие тела или, по крайней мере, их останки, но Имбирь и Человек из Линдоу – это настоящие тела с кожей, облегающей кости. Они больше похожи на одетое тело Ленина, которое с 1924 года и до сих пор чудесным образом сохраняется в мавзолее на Красной площади. В бытность свою в Лондоне в 1902 году Ленин часто посещал читальный зал Британского музея под именем доктора Якоба Рихтера. Теперь читальный зал расположен в центре Большого двора, в нескольких метрах от Имбиря и Человека из Линдоу. Гробница Ленина – святилище человека, который вопреки проповедуемой им философии стал божеством, нечто похожее имеет место и в Британском музее. Ленин, Имбирь и Человек из Линдоу – это следы прошлого в настоящем и в то же время это люди, пережившие смерть, слабая надежда на непрерывность. Если Ленин – предшественник вымирающего племени советских коммунистов-революционеров, то Имбирь представляет нашего культурного предка (Египет как спорное «место рождения» западной цивилизации), а Человек из Линдоу – географического предка многих посетителей музея. Тайна их сохранности, как и строго охраняемый секрет мумификации Ленина[249], всё глубже втягивает нас в эту встречу. Тела Ленина и Имбиря позволяют взглянуть на смерть если и не без уныния, то без ужаса. Насильственная смерть Человека из Линдоу трактуется в надлежащем музееведческом ключе, который порой напоминает криминалистическую экспертизу, но не задается целью расследовать убийство. Его смерть окружена духом вежливого любопытства, и действительно, на это тело можно смотреть, не видя ран и удавки, всё еще обмотанной вокруг его шеи. Тем самым эти реальные тела не воздействуют так, как брутальные образы Христа в западном искусстве – с пробитыми руками и ногами, пригвожденными к кресту или на могильной плите, – которые должны убедить христиан в его страданиях. Не похожи они и на изображения трупов и ран в морге, сфотографированные художником Андресом Серрано в 1992 году. Посетители Британского музея, разглядывающие мертвые тела Человека из Линдоу и Имбиря, не их современники. Мгновения их жизни и мгновения их смерти принадлежат прошлому. Посетители находятся лишь в пространстве с ними, в пространстве между жизнью и смертью. Это уникальная близость зрителя к предмету, пространство, в котором нет места для кого-либо другого.

Гробница коллекционеров и садовников Традескантов на кладбище у церкви, превращенной в музей, это храм Музы. Здесь ничто не указывает на тела, ради которых была построена гробница, вместо них представлена идея их коллекции. Соседнее здание раньше было церковью Святой Марии в Ламбете, а ныне – Музей истории сада. Мемориал Традескантам сам по себе есть миниатюрный музей. Или, вернее, это мир до того, как Традесканты создали свой музей; это коллекция, возвращенная на землю вместе с ее собирателями[250]. Джон Традескант-старший (1570–1638) был садовником короля Карла I и во время своих путешествий по Европе, России и Северной Африке, разыскивая растения, попутно собирал «диковинки». Обе коллекции он привез в свой дом в Ламбете, в Лондоне и вместе с сыном, тоже Джоном, превратил их в то, что многие считают первым музеем. Впоследствии Джон-младший неоднократно бывал в Виргинии[251], откуда привез новые предметы, пополнившие семейную коллекцию. С посетителей за вход в «Ковчег», как прозвали дом в Ламбете, взимали шесть пенсов. В 1656 году, когда масштабы коллекции расширились, а с ней и виды на нее, появился каталог – Musaeum Tradescantianum, – составленный при содействии Элиаса Эшмола, юриста и ученого, увлекавшегося алхимией. Эшмол был очарован собранными Традескантами предметами. Коллекция так заворожила его, что, согласно некоторым версиям этой истории, он, в конце концов, подпоил Традесканта-младшего и подсунул ему договор дарения на свое имя, который тот и подписал. Традескант собирался пожертвовать экспонаты «Ковчега» университету, а Эшмола назначить душеприказчиком. После смерти Традесканта-младшего дарственную оспорила его вдова Эстер, но суд вынес решение в пользу Эшмола, однако с условием, что Эстер может распоряжаться коллекцией, пока жива. Тем не менее Эшмол завладел коллекцией раньше, ибо в 1678 году Эстер покончила жизнь самоубийством. Со временем Эшмол передал экспонаты «Ковчега», а также свою личную коллекцию Оксфордскому университету. Заказ на строительство дома для коллекции получил Кристофер Рен, а в 1683 году открылся Музей Эшмола[252].

В каталоге «Ковчега» коллекция была разделена на «природные экспонаты» и «артефакты». То же разделение прослеживается и на украшенных резьбой стенках гробницы Традескантов. На одной стороне запечатлены какие-то руины неведомого происхождения с образцами из коллекции на переднем плане: улитками, раковинами, крокодилом. На противоположной стороне изображен пейзаж с классическими руинами. Здесь строения узнаваемы, это пирамида и храмы. На их фоне крупным планом – капители, колонны и обелиски. Они предстают в некоем доархеологическом состоянии; лежат, разбросанные, в невероятных ракурсах. На самом деле эти классические фрагменты имели мало общего с собранными Традескантами предметами. Многие из их диковинок, привезенные из колоний, были ближе к тому, что позднейшие поколения назвали этнографической коллекцией. Самый известный экспонат, который до сих пор хранится в Музее Эшмола, – «мантия Поухатана», узорчатый плащ из оленьей кожи, который связан с Покахонтас[253] и капитаном Джоном Смитом[254]. Но архитектурные фрагменты, высеченные на гробнице, символизируют идею коллекционирования артефактов, отличных от природных образцов. На одной из узких граней гробницы изображен череп, над которым нависает семиглавая гидра. Это обычный символ смерти вкупе с образами фантастических и неправдоподобных предметов, хранящихся в «Ковчеге». На крышке гробницы выгравирована эпитафия, приписываемая Джону Обри, которая включает в себя слова: «Мир чудес за дверью кладовой». Этот случайный поэтический вымысел подчеркивает важность того, каким образом собрание со временем стало недоступным. В 1853 году гробницу заменили копией, так что даже этот артефакт не есть то, за что себя выдает; это еще одно из связанных с этим местом противоречий. Гробница – «ненастоящая», коллекция никогда «по-настоящему» не принадлежала Эшмолу, церковь – не церковь, а музей[255]. Кладбище – и то сегодня сад. Гробница, не сдвинувшись с места, превратилась в музейный экспонат. Даже после смерти Традесканты и отобранная у