Таверна на прокачку 2 - Алексей Сокол

— Назар, уймись. Человек только вернулся, а тут такое. Дай в себя прийти, разобраться. Ну что он, каменный что ли?

Назар посопел, хмуро глядя на Виктора, стукнул палкой о землю. Но было видно, что старик уже стал медленно остывать. Буркнул что-то под нос, оглядел гостей, сидящих за столом.

Глеб подвинулся, хлопнув ладонью по доске.

— Садись, старый скандалист. Давно не виделись.

— Давно, — проворчал Назар, грузно опускаясь на скамью. Кто-то сунул ему кружку вина, он выпил залпом, крякнул и вытер усы. Добродушно толкнул Глеба в плечо. — А ты, смотрю, всё такой же свежий да гладкий. Молодильные яблоки где-то нашёл, а, Глеб?

— Орать надо меньше, чтоб рожу не крючило, — усмехнулся Глеб.

— Я не ору! Я воспитываю!

Мужчины за столом засмеялись, все, кроме Виктора. Даже вечно невозмутимый Коготь дёрнул уголком рта.

Я почувствовал, что напряжение, висевшее в воздухе, уходит. Появление Назара дополнило эту компанию, будто только его и не хватало. Виктор тоже слегка расслабился, всё же они были старыми друзьями. Вот оно, боевое товарищество.

Пока я суетился у костра, во двор вошли ещё двое.

Первый — кряжистый мужик со шрамом, пересекавшим всю левую щёку от уха до подбородка. Он слегка прихрамывал на правую ногу, но шёл уверенно. Второй — высокий, худой, седые волосы сплетены в короткую косу, а глаза на морщинистом лице неожиданно молодые, внимательные. Он двигался мягко, как хищник семейства кошачьих, привыкший ходить по лесу, без малейшего шума.

Оба остановились у ворот, окинули взглядом столы, костёр, обгоревшие стены, сидящих людей, и лица их расплылись в широких улыбках.

— Живы, черти! — крикнул тот, что со шрамом, и голос у него оказался неожиданно звонким для такого мрачного лица.

— А ты, Ермолай, сомневался⁈ — отозвался Глеб, поднимая кружку.

— Ну, когда Антоний присылает весточку, что у Виктора таверну спалили, поневоле засомневаешься!

Ермолай прошёл через двор и по очереди обнялся с Глебом и Сычом. Коготь от объятий увернулся, протянув гостю ладонь для рукопожатия. Виктору Ермолай тоже пожал руку и сочувственно заглянул тавернщику в глаза:

— Ну, ты как, брат? Держишься?

Виктор хмуро кивнул, и Ермолай уселся на скамью напротив него. Сцепил пальцы и потребовал:

— Рассказывайте, что тут у вас за война?

Второй гость, с косичкой, тихо поздоровался со всеми за руку и сел рядом с Ермолаем. Я поставил перед ними тарелки с остатками похлёбки, не дожидаясь просьбы.

Когда их ввели в курс дела, Ермолай стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки.

— Совсем обнаглели, выродки! — Шрам на его щеке побелел от злости. — Мы эту землю кровью поливали, от тварей чистили, каждый клочок отвоёвывали! А теперь какие-то безродные бродяги будут жечь наши деревни и воровать наших детей⁈

— И ведь знают, сволочи, что барон на восточном рубеже, — добавил тот, с косичкой. Голос у него оказался тихий и ровный. — Знают, что некому за нас вступиться. Потому и обнаглели.

— Давно мы охотничков на место не ставили, — встрял Назар, который к этому времени расправился с третьей кружкой вина и порозовел от ушей до бороды. — Жалко, конечно, Виктора и его семью, ох как жалко. Но повод-то есть знатный. Давно я не разминал старые кости. А то сижу в мастерской, глину мну, мальчишек ругаю. Скука смертная. А тут славно развеяться можно будет!

— Ты, Назар, разомнёшься, а потом неделю охать будешь, — хмыкнул Глеб.

— Ничего не буду! Я ещё крепкий!

Ермолай повернулся к Назару, и в его глазах зажёгся весёлый огонёк.

— Назар, а лютня твоя ещё цела?

Назар перестал жевать и посмотрел на Ермолая долгим взглядом.

— Цела. Дома стоит, пылью покрывается. Я на ней лет десять уже не играл. Руки не те. — Он растопырил узловатые пальцы, изуродованные артритом и годами работы с деревом и инструментом. — Вон как суставы скрючило, какая тут лютня.

— Жаль, — вздохнул Ермолай. — Душа музыки просит.

— Ну, раз просит… — сказал Назар и вдруг стукнул кулаком по столу.

Я вздрогнул. Неужели опять конфликт? Что опять не поделили старые вояки?

Но Назар не орал и не возмущался. Он низко загудел на одной ноте, отбивая кулаком ритм по столешнице. Потом взял ноту чуть выше, и снова вернулся к первой.

Глеб подхватил. Его кулак ударил по доскам в том же ритме, но чуть позже, создавая эхо. А его голос наложился поверх басовитой мелодии Назара, добавляя переходы вверх и вниз.

Остальные подхватили ритм, кто-то стучал кулаком, кто-то топал по каменистой земле.

Я хоть дела делал, но уши развесил и слушал каждое слово. Интересно тут у них. Будто средневековый фильм смотришь про воинов, собирающихся в боевой поход. Хотя… Кажется, я сам в этом кинофильме играю ключевую роль.

Тем временем Назар на удивление чисто запел:

Туман окутал Чёрный лес,

Но наш отряд идёт вперёд.

И смотрят павшие с небес

На тех, кого победа ждёт.

Сжимает меч моя рука,

Плечом к плечу шагает строй.

Очистим землю на века,

Вернём себе наш дом родной.

Этой песни я никогда не слышал, не знал что за Чёрный лес, но от этих слов перехватывало горло. Была в этой песне душа, память предков об очень тяжёлых временах и надежда, что таких времён больше не будет.

Виктор не пел. Сидел с кружкой в руке, глядя в пламя костра, куда Сыч подбросил дров. Лицо тавернщика было неподвижным, только блики от костра порой отражались в зрачках.

Песня закончилась. Прозвучал последний удар кулака по столу, затихла последняя нота, развеявшись, как дым. Во дворе повисла тишина. Каждый из воинов думал о своём, вспоминая былые дни.

Мужчины затихли и переглянулись. Глеб поглядел на меня, а затем вдруг произнёс.

— Давайте выпьем за наших товарищей, за тех кого мы потеряли. За Фёдора…

— За Фёдора, — повторили голоса, одни тише, другие громче, но все звучали искренне.

У меня кольнуло сердце. Я чувствовал тоску Макса и разделял её.

Ника, которая давно выдохлась и посапывала под столом, вдруг завозилась. Видимо, тост Глеба заставил её встрепенуться. Она выглянула из-за стола, сонно моргая. Хотя, возможно она ощутила, что я опечален, и хотела убедиться, что со мной всё в порядке. Обнюхав мою ногу, она снова свернулась в клубок, закрыв хвостом нос.

Виктор поднял кружку последним. Выпил и опустил голову, чтобы никто не видел