Золото далекого Яркенда - Владимир Виленович Шигин

Более иных доставалось от обер-прокурора новому президенту коллегии Головину, за что тот ненавидел Соймонова люто. Шефствовавшему над флотом вице-канцлеру Остерману он жаловался на соймоновские происки:

— Житья, Андрей Иванович, от сего пса цепного нет, за копейку горло перегрызет!

— Найдем управу, найдем! — утешал соратника хитрый Остерман. — Что-нибудь придумаем. Не святой же, где-нибудь да попадется! С кем он, к примеру, дружбу водит?

— С Волынским, министром кабинетным лижется! — угодливо докладывал Головин. — Каждый вечер у него пребывает!

— Сие мне интересно! — почесал лоб вице-канцлер. — Чую, будет большая игра!

Волынский же глаз с Соймонова не спускал. Хотела Анна Иоанновна его в генерал-полицмейстеры определить, Волынский не дал. Решила его губернатором в Оренбург отправить, опять кабинет-министр вмешался. В конфидентах у Волынского помимо Соймонова были граф Еропкин, советник Хрущев, секретарь Иностранной коллегии суда и иные. Вместе сочинили они генеральный проект — тайную бумагу о новом устройстве империи. Отдельную главу о фабриках, заводах и флоте написал и Соймонов. Говорили меж собою откровенно. Волынский был пре дельно краток:

— Царица у нас дура, зато герцог Бирон умен. С него и начинать будем. Как свалим фаворита, тогда и за Анну возьмемся!

Но все случилось совсем не так, как предполагали конфиденты. Волынского предал собственный слуга, им же воспитанный. В первых числах апреля 1740 года начались аресты. Вначале взяли самого Артемия Волынского, за ним Хрущева с Еропкиным. Обвинения в растратах и воровстве отпали сами собой. Конфиденты были людьми честными и неподкупными. И тогда объявлено было о заговоре противогосударственном. Дело передали в Тайную канцелярию.

Соймонова арестовали последним. Схватили прямо дома, ночью. Семеновского полка адъютант Вельяминов кричал, горло надрывая:

— Слово и дело государынино! Хватай его живее!

Тем временем императрица Анна главу Тайной канцелярии Ушакова наставляла:

— Со злодеев пойманных спрашивай крепчайше!

Два раза старому костолому Ушакову говорить было не надо. Он лишь усмехнулся гнилыми зубами:

— Жилы вытяну, матушка, а заговорят!

Но ошибся Ушаков, конфиденты говорили мало. Вслед за другими потащили на дыбу и Соймонова. Трещали ломавшиеся кости, едко пахло паленым мясом, но петровский навигатор молчал. От нестерпимой боли Соймонов то и дело терял сознание, тогда пытку останавливали. Ушаков волновался, ногой Соймонова пинал:

— Не переборщить бы, а то помрет, какой же спрос с покойника!

По этой причине прибегал лекарь: щупал пульс, в глаза заглядывал, махал пухлой рукой:

— Продолжайт можно! Отшень сильный мюжик!

Но Федор Иванович по-прежнему упорно молчал, несмотря на все потуги истязующих. Единственное, в чем он признался, так это в том, что состоял в фамильярной дружбе с Волынским, но это ни о чем не говорило.

Так, в пытках и допросах прошел месяц, за ним еще один. Обросшие, замученные конфиденты уже мало походили на тех блистательных сановников, которыми были еще недавно. Теперь от них остались лишь тени. Наконец императрице с Бироном эта возня надоела.

— На суд — и на плаху! — велели они.

Суд был скорый. Подсудимых даже ни о чем не спрашивали: раз судят, значит, виновен. Волынскому решено было за его крамольные речи вырвать язык, а затем живого посадить на кол. Соймонова, Еропкина, Хрущева да президента Коммерц-коллегии Мусина-Пушкина — четвертовать. Другим же, кто рангом пониже был, милосердно объявили отсечение головы. Однако в последний момент Анна Иоанновна решила быть доброй.

— Сии жестокие казни следует упростить! — распорядилась она.

Было 27 июля 1740 года, когда приговоренных под бой полковых барабанов вывели к плахе. Босые и завшивленные, они жались друг к другу и щурились от непривычно яркого солнца. Первым вывели Волынского. Вначале ему рвали язык, затем рубили правую руку и только после этого голову. Следом полетели головы Хрущева с Еропкиным. Мусину-Пушкину рвали язык. Соймонова с остальными нещадно исполосовали кнутом, затем забили в колодки, бросили в сани и повезли через всю Сибирь на край земли, в порт Охотский.

Кому-то вырезан язык,

Отделена рука от тела,

И голова в единый миг

В корзину камнем полетела.

Лежит — глаза светлей стекла.

Среди зевак заплакал кто-то.

…На Сытном рынке кровь текла

По грубым бревнам эшафота…

Уже почила в бозе императрица Анна, уже был отправлен в неблизкую ссылку Бирон, а крепкий караул все еще вез каторжанина Соймонова в Охотск. До Сибири новые вести доходят нескоро!

Глава пятая

Охотские соляные промыслы — место гибельное, живут здесь недолго, кто год, кто два. Посылая сюда Соймонова, усопшая императрица Анна особо не рисковала: с промыслов не возвращался еще никто.

Дни и ночи, стоя по колена в соляном растворе, грузят каторжники огромные деревянные тачки, а нагрузив, возят их по сопкам, соль выпаривать. Кандалы быстро растирают ноги, раны солью разъедаются до костей. Летом тучи гнуса, зимой сильнейшие морозы со шквальными морскими ветрами. На каторге нет фамилий, здесь у каждого своя кличка. Одного зовут Васька Каин, другого, кто на дорогах разбойничал, Митяй Кистень, Соймонова величали Федькой Варнаком. Он не обижался — каторга есть каторга.

Императрица Елизавета, придя к власти, велела:

— Федьку Соймонова, которого батюшка мой любил и отличал, с каторги забрать, шпагу ему вернуть да знаменем покрыть, дабы никто никогда не порицал его наказанием!

Но приказать куда легче, чем приказание исполнить. Куда в точности сослали Соймонова, никто, разумеется, не знал. Кроме того, каторжан в то время лишали фамилий, и обитали они на каторге только по отчествам. На поиски Соймонова был послан лейтенант Чекин, помнивший его в лицо. Проехав Западную и Восточную Сибирь, где никто слыхом не слыхивал о каком-то каторжном адмирале, лейтенант добрался до Охотска. Дальше ехать было уже некуда — дальше океан. Просмотрев списки работников на местном соляном заводе, Чекин не сыскал Соймонова и там.

— Все! — заявил офицер Охотскому начальству. — Что мог я сделал, но следов соймоновских нигде сыскать не смог, да может, бывшего генерал-кригс-комиссара и в живых-то давно уже и нет! Чего ж, я буду до скончания века своего по дебрям шататься? Пора и в путь обратный!

Перед отъездом зашел лейтенант в пекарню заводскую, чтобы взять себе булок в дорогу. Одна из баб как раз вытащила из печи горячий хлеб.

— Вот вам в дорожку с пылу с жару!

Завернув каравай, Чекин спросил баб по привычке:

— Не знаете ли вы такого работника каторжного, как Федька Соймонов, из морских?

— Не! — покачали бабы головами. — Такого знать не знаем!

А та, что караваи в тряпицу заворачивала, кивнула в угол:

— Вона в углу храпит Федька-варник, он, говорят,