В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

близостью фронта» – менее чем в 100 километрах от окопов отпускника ждали комфорт и спокойная жизнь. Это ничтожное расстояние одновременно поражало и углубляло психологический разрыв. От Лондона до Ипра всего 200 километров. Канонаду можно было слышать в графстве Кент. Для тех, кто жил вдали от фронта, единственной связью с ушедшими на войну родственниками была армейская почта, которая к 1916 году обрабатывала более 11 миллионов писем в неделю и 60 тысяч посылок в день, отправляемых буквально в пустоту, поскольку вместо адреса указывалось только имя получателя и название полка. Сидевшие в землянках и окопах в грязи и вони молодые офицеры получали письма из дома, пахнущие духами, свежие номера журналов Country Life, Tatler, Spectator и Sphere, а также посылки с пряниками, паштетом, шоколадом и вишневым бренди, специально упакованными для военных магазинами Harrods и Fortnum & Mason. Получив двухнедельный отпуск, эти самые молодые офицеры утром выбирались из окопов и уже вечером могли отужинать со своими женами и родителями в лондонских ресторанах или отправиться в театр или клуб.

Такие встречи, как писал Роберт Грейвс, порою превращались в агонию, ведь домашние не имели ни малейшего представления о том, что пришлось пережить их молодому родственнику. По воспоминаниям участников войны, им при встрече с родными иногда хотелось кричать, но почти всегда это желание удавалось в себе подавить. В итоге разговоры велись банальные, правда скрывалась не только из опасения за близких, но и потому, что не существовало слов, чтобы описать реальность войны, и любые попытки были бессмысленны. А постоянно звучащие патриотические речи, иллюзия нормальности, за которую отчаянно цеплялись матери, отцы и жены, вдруг видевшие в родном и близком им человеке незнакомца, оставляли у воевавших чувство пустоты и злости.

Пропасть между теми, кто пережил ужасы войны, и теми, кто лишь слышал о них, станет определяющей особенностью жизни общества в послевоенные годы. Воевавшие долго не могли поверить, что война закончилась. Осенью 1918 года немецкий фронт рухнул, Германия оказалась на грани голода и революции. Но немецкие войска контролировали поле боя до самого конца, и ни один солдат союзников не приближался к берегам Рейна. С началом немецкого весеннего наступления в марте 1918 года бои стали еще более ожесточенными. В ходе контрнаступления, которое закончилось победой союзников, британцы потеряли 300 тысяч человек менее чем за три месяца. Пушки стреляли буквально круглосуточно. Когда 11 ноября весть о мире разнеслась по фронту, ее встретили, с одной стороны, с облегчением и ликованием, а с другой – с оцепенением и неверием. Люди будто приходили в себя после долгой серии бурных галлюцинаций. Британцы готовились к тому, что война продлится еще два года, многие солдаты думали, что она будет продолжаться вечно.

Политики, уговорившие население своих стран ввязаться в войну, не представляли, что натворили. Около миллиона погибших только в Великобритании, около 2,5 миллиона раненых, 40 тысяч потерявших конечности, 60 тысяч лишившихся зрения. Итог: два с четвертью миллиона инвалидов через десять лет после окончания войны, включая 65 тысяч человек, которые так и не смогли оправиться от психических травм. И тогда это казалось грандиозной победой, несмотря на ужасные потери. Германия и ее союзники были повержены, в России бушевали революция и гражданская война, Францию обескровили настолько, что никто не знал, смогут ли французы оправиться от потерь как нация. Англичане вышли из конфликта с самой мощной армией в мире, превосходным военно-морским флотом, а государство стало еще больше благодаря новым колониальным приобретениям. К 1935 году Британская империя достигла наибольшего географического охвата.

Рядовые граждане далеко не сразу поняли, что война уничтожила благосостояние, которое создавалось столетиями. То, что этот конфликт породит нигилизм, разочарование в новом веке и массу психических расстройств, тоже никто не мог предугадать. В военные годы поумерить аппетит пришлось даже наиболее состоятельным жителям Англии. Крикет и скачки не проводились, а надевать вечернее платье в театр считалось дурным тоном. Продукты начали нормировать для всех, они стали настолько дефицитными, что законодательно запретили бросать рис на свадьбе, кормить голубей и бродячих собак, и это при известной любви англичан к животным. Из-за недостатка угля люди постоянно мерзли, особенно в страшную зиму 1917 года – одну из наиболее суровых за последнее столетие. Пабы закрывались рано, чтобы на военных заводах трудились трезвые рабочие. Такие ограничения, безусловно, раздражали общественность, но не шли ни в какое сравнение с лишениями, которые терпели солдаты в окопах.

Отвоевавшие возвращались совсем в другой мир, причем сами они тоже сильно изменились. Молодые ветераны, потерявшие годы – часто лучшие – своей жизни и перенесшие невыразимые страдания, попадали в общество, которое хотело предать забвению все, что связано с войной. Ветераны тоже многое бы отдали, чтобы забыть ее. Роберт Грейвс и Томас Лоуренс, более известный как Лоуренс Аравийский, даже договорились, что никогда не заговорят о ней. Они жаждали тишины. Но Грейвс, как и многие другие, ничего не мог поделать со своей памятью. Война возвращалась ночью в виде кошмаров, и люди просыпались, крича от ужаса.

Грейвс учился под началом Джорджа Мэллори в Чартерхаусе, и Мэллори был шафером у него на свадьбе. В 19 лет Грейвс записался в полк Королевских уэльских фузилёров. 20 июля 1916 года, когда его подразделение находилось в резервной траншее в ожидании атаки на Сомме, немцы накрыли сектор из артиллерии. Треть бойцов погибла сразу, Грейвс был тяжело ранен. Один осколок снаряда раздробил ему палец, другой прошил бедро с внутренней стороны, третий пробил грудь и правое легкое. Потерявшего сознание юношу посчитали мертвым, отнесли на перевязочный пункт и сложили вместе с телами других погибших. Извещение о гибели сына мать Грейвса получила через четверо суток, в день, когда ему исполнился 21 год и когда его имя появилось в «Почетном списке погибших» в Times. Однако Грейвс пережил первую ночь, и когда утром 21 июля пришли могильщики, оказалось, что он еще дышит. Пострадавшего переправили в другой медпункт, где из-за огромного количества раненых он пролежал на носилках в летнюю жару пять суток, прежде чем его наконец эвакуировали в госпиталь в Руане. Еще через два дня Грейвса привезли на вокзал Виктория в Лондоне – Ворота прощания, где пересекались судьбы живых и умирающих и где толпы родных провожали новобранцев на войну и встречали раненых с фронта.

Грейвс получил не только физические травмы. Когда объявили мир, он психологически оказался совершенно не готов к нему и позднее вспоминал, что война никуда не делась. Ему снились разрывы снарядов, а лица незнакомых людей на улице вдруг превращались в лица погибших друзей. Он не мог пользоваться телефоном, от поездки на поезде ему становилось плохо. Если за день Грейвс встречал более двух незнакомцев, то не мог заснуть. Он был не в состоянии