Пушкин и Романовы. Великие династии в зеркале эпох - Лариса Андреевна Черкашина

Младший сын императорской четы, жизнерадостный и общительный, Михаил слыл любимцем в семье. Особая дружба связывала его со старшим братом Николаем.

Отличался весёлым нравом и остроумием, страстью к каламбурам. Но был подвержен вспышкам гнева, имел тяжёлый, неуравновешенный характер, склонность к педантизму, чем и заслужил нелюбовь своих подчинённых. Его взыскательность, и часто сверх всякой меры, отмечена и Пушкиным.

Из дневника Пушкина (30 ноября 1833):

«Несколько офицеров под судом за неисправность в дежурстве. Великий князь их застал за ужином, кого в шлафроке, кого без шарфа… Он поражен мыслию об упадке гвардии. – Но какими средствами думает он возвысить её дух?»

Ко времени этой записи Пушкин был уже знаком с великим князем. Содействовала их встрече Елизавета Хитрово, дочь генерал-фельдмаршала, Светлейшего князя Смоленского Михаила Кутузова. И страстная поклонница поэта.

Великий князь Михаил Павлович

Из письма Е.М. Хитрово – Пушкину (март 1830):

«Одно скажу вам, что вчера вечером я испытала истинную радость. Великий князь Михаил провёл у нас вечер – увидав ваш портрет или ваши портреты, он сказал мне: “Знаете, я никогда не видел Пушкина вблизи. Я был очень предубежден против него, но по всему тому, что о нём слышу, мне очень хочется с ним познакомиться, а ещё больше того – побеседовать с ним обстоятельно”. В конце концов, он попросил у меня “Полтаву”, – как я люблю, когда вас любят!»

Вероятно, Пушкин познакомился с великим князем осенью 1831-го, когда с молодой женой переехал из Царского Села в Петербург. Поэт встречался с Михаилом Павловичем не только на дворцовых приёмах, церемониалах и званых вечерах, случалось, что и на обычных прогулках.

Из дневника Пушкина (18 декабря 1834):

«Утром того же дня встретил я в Дворцовом саду великого князя. “Что ты один здесь философствуешь?” – “Гуляю”. – “Пойдём вместе”. Разговорились о плешивых. “Вы не в родню, в вашем семействе мужчины молоды оплешивливают”. – “Государь Александр и Константин Павлович оттого рано оплешивели, что при отце моём носили пудру и зачёсывали волоса; на морозе сало леденело, – и волоса лезли. Нет ли новых каламбуров?” – “Есть, да нехороши, не смею представить их Вашему Высочеству”. – “У меня их также нет; я замёрз”. Доведши великого князя до моста, я ему откланялся (вероятно, противу этикета)».

О доверительных беседах с великим князем, почти ровесником поэта, сохранилась и следующая декабрьская запись: «В середу был я у Хитровой. Имел долгий разговор с великим князем. ‹…› Потом разговорились о дворянстве. ‹…› Говоря о старом дворянстве, я сказал: “Мы такие же родовитые дворяне, как Император и Вы…” Великий князь был очень любезен и откровенен. “Вы истинный член своей семьи, – сказал я ему: все Романовы революционеры и уравнители”. – “Спасибо: так ты меня жалуешь в якобинцы! благодарю, вот репутация, которой мне недоставало”. Разговор обратился к воспитанию, любимому предмету Его Высочества. Я успел высказать ему многое. Дай Бог, чтобы слова мои произвели хоть каплю добра!»

Тот год начался для Пушкина с известия, вызвавшего немалую его досаду, даже гнев: высочайшее пожалование младшего придворного звания – камер-юнкера. Одно замечание поэта, связанное с тем унизительным для него событием и именем Михаила Павловича, весьма характерно: «Великий князь намедни поздравил меня в театре: – Покорнейше благодарю, Ваше Высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили».

Несмотря на вспыльчивость, Михаил Павлович являл порой редкое великодушие: как член Следственного комитета, он заменил приятелю поэта Вильгельму Кюхельбекеру, покушавшемуся на его жизнь во время восстания на Сенатской площади, казнь через повешение – каторгой.

«В нём есть что-то мрачное и суровое, но в сущности его можно назвать le bourru bienfaisant (добрый угрюмец. – фр.); о нём рассказывают случаи, где он проявил прекрасные черты великодушия», – отзывался о великом князе один из иностранцев, служивших при русском Дворе.

Есть в том некая странность: на фасаде печально известной кондитерской Вольфа и Беранже, что на углу Невского и набережной Мойки, где Пушкин перед дуэлью встречался со своим секундантом, читалось имя «Е.И.В. Великого князя Михаила Павловича». Правда, значилось оно на вывеске некоего лекаря…

Отклик Михаила Павловича на смерть поэта неизвестен. Но в архиве герцога Мекленбург-Стрелицкого, его зятя, осталось письмо князя Петра Вяземского, адресованное «Императорскому Высочеству в собственные руки»:

«Вы удостаивали его (Пушкина) своей благосклонностью, его доброе имя и его слава принадлежат родине и, так сказать, царствованию Государя Императора…

Когда друзья Пушкина, желая его успокоить, говорили ему, что не стоит так мучиться, раз он уверен в невинности своей жены, и уверенность эта разделяется всеми его друзьями и всеми порядочными людьми общества, то он им отвечал, что ему недостаточно уверенности своей собственной, своих друзей и известного кружка, что он принадлежит всей стране и желает, чтобы имя его оставалось незапятнанным везде, где его знают…

Он был глубоко, искренне предан Государю, он любил его всем сердцем, осмелюсь сказать, он чувствовал симпатию, настоящее расположение к нему… Его талант, его ум созрели с годами, его последние и, следовательно, лучшие произведения: “Борис Годунов”, “Полтава”, “История Пугачевского бунта” – монархические».

На конверте великий князь сделал помету на французском: «Дело Пушкина», а на самом письме – надпись: «Получено в Риме 14 марта 1837 года. Ответствовано из Баден-Бадена 29 мая». Что ответил он Вяземскому, не знает никто…

Великий князь Михаил Павлович скончался в августе 1849 года в Варшаве, похоронен в Санкт-Петербурге.

На панихиде в Петропавловском соборе, где собралась вся августейшая семья, присутствовала и Наталия Николаевна Пушкина-Ланская. В письме к супругу-генералу она и не пыталась скрыть своих чувств к покойному, вернее, полное их отсутствие: «Рядом со мной всё время стояла госпожа Охотникова, которая заливалась слезами, г-жа Ливен сумела выжать несколько слезинок. Другие дамы тоже плакали, а я не могла».

Почти по Пушкину. Как не вспомнить знаменитый диалог из «Бориса Годунова», когда народ ждет согласия Бориса взойти на царство!

Один

Все плачут,

Заплачем, брат, и мы.

Другой

Я силюсь, брат,

Да не могу.

Первый

Я также. Нет ли луку?

Потрем глаза.

На смерть царского брата отозвался Леонтий Дубельт. И сделал это весьма жестко: «Государь грустит. Великий князь Михаил Павлович скончался… Он своею неумеренною строгостью пятнал царствование нашего доброго, великого Государя, как бывало, граф Аракчеев пятнал царствование Александра Благословенного».

Но верно и другое – Михаил Павлович, беззаветно преданный венценосному брату, принимал на себя многое из того, что