Пушкин и Романовы. Великие династии в зеркале эпох - Лариса Андреевна Черкашина

за уроки русского языка; в учителя мне был дан Василий Андреевич Жуковский, в то время уже известный поэт, но человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Вместо того, чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало идею, идея заставляла искать поэму, а поэма служила предметом для беседы; таким образом проходили уроки».

Всё же страстное желание великой княгини постичь тонкости русского языка принесло в будущем благие плоды. В жизни государыня всегда следовала правилам, достойным удивления и подражания.

Из записок императрицы Александры Фёдоровны:

«Мне немного требовалось, чтобы быть довольной: раз я могла быть с моим мужем, мне не нужно было ни празднеств, ни развлечения; я любила жизнь тихую и однообразную, даже уединённую; по моим вкусам я любила простоту…»

«Всю жизнь жила во мне склонность к меланхолии и мечтательности. После развлечений светской жизни я любила углубляться в себя, и в такие минуты природа оказывалась для меня столь же необходимой, как хорошая проповедь, и более всех проповедей в мире вещала мне о Боге…»

Впервые Пушкин встретился с императрицей летом 1831 года в Царском Селе. Встреча, вероятно, произошла в саду Александровского дворца, где Пушкин имел обыкновение прогуливаться с красавицей-супругой. Александра Фёдоровна в то время была на последнем месяце беременности…

Пушкин – П.А. Плетневу (16 июля 1831):

«У нас в Царском Селе всё суетится, ликует, ждут разрешения царицы…»

Вскоре Александра Фёдоровна родила сына, о чём поэт сообщил московскому приятелю Павлу Нащокину: «Государыня третьего дня родила великого князя Николая Николаевича».

Несмотря на рождение младенца и связанные с этим событием материнские заботы, Александра Фёдоровна проявляет интерес к творчеству поэта. Вот любопытная записка, что отправил Жуковский Пушкину в августе того же года: «Сей час Государь присылал у меня просить твоих стихов; у меня их не случилось. Но он велел у твоей жены просить их экземпляр. Не худо, когда и для Государя и для императрицы перепишешь по экземпляру и скорее им доставишь…»

…В воскресный апрельский день 1834 года Пушкин представлялся императрице, чему подтверждением две записи: в камер-фурьерском журнале и в дневнике самого поэта.

Из камер-фурьерского журнала (8 апреля 1834):

«Камер-юнкер Пушкин – благодарил за пожалование в сие звание».

Известно, как негодовал поэт, узнав о присвоении ему младшего придворного звания! Друзья чуть ли не отливали Пушкина водой, – боялись, как бы не случился с ним удар.

Из дневника Пушкина (8 апреля 1834):

«Представлялся. Ждали Царицу часа три. Нас было человек 20. Брат Паскевича, Шереметев, Болховской, два Корфа, Вольховский и другие. Я по списку был последним».

В той же записи поэт передает и любопытный разговор, что произошел между ним и императрицей: «Царица подошла ко мне смеясь: “Нет, это беспримерно!.. Я ломала себе голову, стараясь узнать, что за Пушкин будет мне представлен. Оказывается, это вы! Как поживает ваша жена? Её тётушка (фрейлина и кавалерственная дама Екатерина Ивановна Загряжская. – Л. Ч.) горит нетерпением увидеть её в добром здравии – дочь её сердца, её приемную дочь…” (фр.)»

Императрица Александра Фёдоровна. 1840-е гг. Художник К. Робертсон

Странно, что Её Величеству пришлось «ломать себе голову» (хотя у Александра Сергеевича были однофамильцы, в их числе и Мусины-Пушкины), ведь Пушкин был хорошо знаком ей. Но не менее удивительно, с каким живым интересом и как подробно в тот вечер расспрашивала императрица своего собеседника о его жене, о Натали.

И завершает свои заметки о памятной беседе поэт весьма необычно: «Я ужасно люблю Царицу, несмотря на то, что ей уже 35 лет и даже 36».

Не мог бы Пушкин написать тех слов признания в любви к царице (в дневнике – для себя, не для публики, и тут уж никто не смог бы обвинить поэта в придворной лести или проявлении верноподданнических чувств), если бы не испытал вдруг такого восторженного состояния!

«Третьего дня был я наконец в Аничковом, – записывает поэт в декабре того же 1834-го. ‹…› Гостей было уже довольно; бал начался контрдансами. Государыня была вся в белом, с бирюзовым головным убором… Государыня очень похорошела».

Из дневника графини Д.Ф. Фикельмон:

«В обществе много красивых женщин, но одна, которая бесспорно превосходит всех остальных грацией и красотой – Императрица! Перед ней блекнет даже самая большая красавица; никто из нас не может сравниться с ней в танцах, не умеет ступать так грациозно, как она, и при этом она в той же степени Владычица красоты, как и Императрица и Царица!»

Словесный портрет Александры Фёдоровны оставил маркиз де Кюстин в своей книге «Россия в 1839 году»: «Императрица обладает изящной фигурой и, несмотря на её чрезмерную худобу, исполнена неописуемой грации… Она пленяет своею наружностью, звук её голоса мягок и нежен». Современники неизменно восхищались величественной и стройной фигурой императрицы, представлявшей собой «законченный тип немецкой красоты». Утверждали также, что она являла собой «идеал русской царицы, соединяя в себе царственность осанки с бесконечной приветливостью и добротой».

Но, пожалуй, самая образная и достоверная характеристика императрицы принадлежит перу фрейлины Анны Фёдоровны Тютчевой: «О ней не раз высказывались очень строгие суждения, и её часто обвиняли в том, что она была главной виновницей деморализации русского общества, благодаря той безграничной роскоши и легкомыслию, которым она способствовала своим примером. Тем, кто видел эту нежную детскую душу, не хотелось бы возлагать столь тяжёлую ответственность на эту изящную и воздушную тень. Дочь прусского короля, она была воспитана в то время, когда вся немецкая молодежь зачитывалась поэзией Шиллера и его последователей. Под влиянием этой поэзии всё тогдашнее поколение было проникнуто мистической чувствительностью, мечтательной и идеалистической, которая для нежных натур и слегка ограниченных умов вполне заменяла религию, добродетель и принципы. Александра Фёдоровна принадлежала к числу таковых; её моральный кодекс и катехизис – это была лира поэта. Добрейший Жуковский… вдохновенный и милый переводчик немецких поэтов, поддерживал в ней те же умственные и нравственные вкусы. ‹…›

Императрица Александра Фёдоровна. 1836 г. Художник В.И. Гау

Александра Фёдоровна была добра, у неё всегда была улыбка и доброе слово для всех, кто к ней подходил, но эта улыбка и это доброе слово никогда не выходили за пределы небольшого круга тех, кого судьба к ней приблизила».

Можно полагать, что Пушкин посчитал бы такую оценку душевных качеств императрицы справедливой.

Не единожды поэт упоминает об Александре Фёдоровне на страницах дневника:

«Государыня пишет свои записки… Дойдут ли они до потомства?» (3 декабря 1833).

«Вчера не было обыкновенного бала при Дворе;