Пушкин и Романовы. Великие династии в зеркале эпох - Лариса Андреевна Черкашина

Князь Пётр Вяземский – Александру Тургеневу (6 января 1827):

«Пушкин получил обратно свою трагедию из рук высочайшей цензуры. Дай Бог каждому такого цензора. Очень мало увечья».

В язвительных устах князя Вяземского похвала, да ещё в адрес Государя, – большая редкость!

Но вот неожиданный поворот в отношениях поэта и его венценосного цензора. Бенкендорф пишет докладную записку царю: «Писатель Пушкин в Москве; во всех салонах он отзывается с признательностью и величайшей преданностью о Вашем Императорском Величестве, тем не менее, за ним пристально наблюдают». Николай I, словно не читая льстивых строк, задает неожиданный вопрос: «А что-нибудь он Вам ответил по поводу замечаний на его трагедию?»

Похоже, Государь беспокоится: не уронить бы собственный престиж в глазах одного из умнейших людей Империи. В роли цензора, пусть и негласного, выступает уже сам поэт!

И вновь письмо Пушкину. Начинает казаться, что прочтение и разбор императором поэтических творений переходит в разряд государственных!

Бенкендорф – Пушкину (22 августа 1827):

«Представленные Вами новые стихотворения ваши Государь Император изволил прочесть с особенным вниманием. Возвращая Вам оныя, я имею обязанность изъяснить следующее заключение:

1. Ангел, к напечатанию дозволяется,

2. Стансы, а равно 3. и Третия глава Евгения Онегина тоже,

4. Графа Нулина Государь Император изволил прочесть с большим удовольствием и отметить своеручно два места, кои Его Величество желает видеть измененными; а именно следующие два стиха: “Порою с барином шалит” и “Коснуться хочет одеяла”, впрочем прелестная пиеса сия позволяется напечатать…»

Любая цензура особого удовольствия автору не доставляет, Пушкина же столь пристальное внимание Николая I подчас тяготит.

Из дневника Пушкина (14 декабря 1833):

«Мне возвращен “Медный всадник” с замечаниями Государя. Слово кумир не пропущено высочайшею цензурою; стихи

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою Царицей

Порфироносная вдова –

вымараны. На многих местах поставлен (?), – все это делает мне большую разницу».

Поэт явно раздосадован, даже раздражён царскими замечаниями. Но так было не всегда: не раз им с благодарностью произносилось имя монарха: «Заботливость истинно отеческая Государя Императора глубоко меня трогает».

Из дневника Пушкина (28 февраля и 6 марта 1834):

«Государь позволил мне печатать “Пугачева”; мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (весьма дельными). В воскресение на бале, в концертной, Государь долго со мной разговаривал: он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения»;

«Царь дал мне взаймы 20 000 на напечатание Пугачева. Спасибо».

Строки эти не для печати, – для себя, для памяти.

Великодержавному цензору первому ложились на стол гениальные творения его подданного. И хоть Его Величество изволил вносить некоторые правки, не угодные автору, всё же надо признать, их было не столь много.

Из воспоминаний А.О. Россет, в замужестве Осиповой (1831):

«Выходя из церкви (после молебна) Его Величество увидал Пушкина, позвал его и поблагодарил за стихи, которые он нашел превосходными».

Годом ранее Николай I передал черноокой красавице-фрейлине конверт, подписав: «Александре Осиповне… в собственные руки». Царский конверт, с вложенной в него рукописью седьмой главы «Евгения Онегина, и должна была умница Россет вручить своему приятелю Александру Сергеевичу.

Не только сам Государь читал Пушкина, в числе поклонников поэта «числились» и члены августейшего семейства, – подчас они становились первыми слушателями новых стихов, даже заучивали их наизусть!

Сцена из жизни семьи императора Николая I. Рождественская ёлка. 1848 г. Художник А.Ф. Чернышёв

Пушкинские томики стояли на полках царской библиотеки! Более того, императорская чета имела обыкновение дарить их маленьким обитателям дворцов: собственным чадам – великим князьям и княжнам, их друзьям на новогодних ёлках.

Одно из удивительных свидетельств – записки фрейлины Высочайшего Двора баронессы Марии Фредерикс, имевшей в юности счастье видеться с Пушкиным.

Из записок баронессы М.П. Фредерикс:

«Накануне Рождества Христова, в сочельник, после всенощной, у императрицы была всегда ёлка для её августейших детей, и вся свита приглашалась на этот семейный праздник. …Подарки состояли из разных вещей соответственно летам; в детстве мы получали игрушки, в юношестве – книги, платья, серебро; позже – бриллианты. У меня ещё до сих пор хранятся с одной из царских ёлок… сочинения Пушкина и Жуковского…»

Январь рокового для России 1837 года: скорбные дни и ночи не только в доме на Мойке, но и на Дворцовой набережной, в Зимнем… В том последнем акте трагедии (не семейной, но государственной!) главные герои – умирающий поэт и здравствующий царь!

Николай I уже тем великий Государь, что в сложнейшей и для него жизненной ситуации – по сути, Пушкин нарушил данное ему слово не драться на дуэли (ведь сам император строго преследовал поединки и ненавидел их, по его словам: «это варварство; … в них нет ничего рыцарского»), – явил высокое благородство души.

Спустя годы после смерти поэта его лицейский приятель барон Модест Корф записал в дневнике свой весьма откровенный разговор с царём. Сделанная с предельной точностью запись воспринимается ныне как прямая речь Николая I: «Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто с его женою, которую я искренне любил и теперь люблю как очень добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о комеражах (сплетнях), которым её красота подвергает её в обществе; я советовал ей быть как можно осторожнее и беречь свою репутацию, сколько для неё самой, столько и для счастья мужа при известной его ревности. Она, видно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мной, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. – Разве ты мог ожидать от меня иного? – спросил я его. – Не только мог, Государь, но, признаюсь откровенно, я и Вас самих подозревал в ухаживании за моею женой. – Через три дня потом был его последний дуэль».

Смерть Пушкина для Николая I – печальная веха его царствования.

Не случайно Василий Жуковский полагал, что скорбь самого царя сможет как-то смягчить отцовское горе. Тем мыслил он утешить Сергея Львовича, отца поэта: «И между всеми русскими особенную потерю сделал в нём сам Государь… Государь потерял в нём своё создание, своего поэта, который бы принадлежал к славе его царствования, как Державин славе Екатерины, а Карамзин славе Александра. И Государь до последней минуты Пушкина остался верен своему благотворению. Он отозвался умирающему на последний земной крик его; и как отозвался? Какое русское сердце не затрепетало благодарностью на этот голос царский? В этом голосе выражалось не одно личное, трогательное чувство, но вместе и любовь к народной славе и высокий приговор нравственный, достойный царя, представителя и славы, и нравственности народной».