Системный тактик 4 - Максим Игоревич Крынов

— За победу над такими тварями и явлениями боевой класс может получить уровень. Иногда даже несколько. Но искать подобные случаи как замену выходу за Арку — всё равно что поджечь собственный дом ради возможности потренироваться тушить пожар.

— Значит, Варрен не придумал угрозу…

Теперь его рассуждения складываются в более понятную цепочку.

— Именно. — Эдвин выдерживает паузу и устало проводит ладонью по лицу. — Он не лгал о гибели своих родителей. Их действительно убило пришлое существо. Случаи из его архива реальны, хотя выводы ещё предстоит проверить. Варрен посвятил жизнь изучению этой черноты и узнал о ней больше многих коронных дознавателей. Но к старости он перестал различать возможность и неизбежность. Личная трагедия затмила ему разум.

От этого объяснения поступки Варрена не становятся менее мерзкими, зато я понимаю, каким путём он пришёл к своему безумию.

В кабинете тепло, на мне шерстяной халат, а я всё равно плотнее свожу его полы.

— Ладно, я понял. Спасибо за беседу. Пожалуй, пойду спать, доброй ночи.

— Доброй ночи, Корбин.

Глава 13

Мне снится августовское утро из прежнего мира. На кухне старой московской квартиры настежь открыто окно, занавеску шевелит тёплый ветер, а на столе лежит широкая полоса солнечного света. Мама варит абрикосовое варенье: в медном тазу лениво лопаются густые пузыри. Из радиоприёмника у холодильника доносится прогноз погоды. Диктор обещает грозу после полудня, но за окном синее и безукоризненно безоблачное небо, и мы ему не верим.

Я таскаю с тарелки половинки абрикосов, а мама делает вид, что ничего не замечает. Потом тянусь ложкой к светлой пенке, обжигаю язык горячей сладкой массой. Мама смеётся, отбирает ложку, сама снимает пенку и выкладывает её на маленькое блюдце. «Подожди хоть минуту, торопыга», — говорит она, хотя прекрасно знает, что ждать я не стану.

Нам никуда не нужно идти, впереди у мамы целых два выходных, и самым важным делом на всём свете кажется спор о том, сколько банок получится из четырёх килограммов абрикосов.

Ложка тихо звякает о край блюдца. Звук повторяется трижды и постепенно становится стуком в дверь. Тёплая кухня меркнет, запах сладкого варенья исчезает, но я ещё некоторое время лежу с закрытыми глазами, удерживая остатки сна, в котором мы были счастливы, веселы и беззаботны. В нём не было ни Системы, дающей возможности стать сильнее, совершенствуя навыки, ни чужого тела со здоровыми ногами, но я был счастлив и там.

Просыпаюсь медленно. Стоит только чуть пошевелиться, и правое плечо отзывается тупой болью в месте, куда вчера несколько раз пришёлся деревянный меч Рейна. Мышцы бёдер ноют, предплечья налиты тяжестью. Последствия честной тренировки: без опасного истощения, дрожи и темноты перед глазами. Просто боль натруженного тела. Болит — значит, растет.

За высокими окнами сад Даллосов ещё блестит после ночной сырости. Тонкие ветви бросают на стекло дрожащие тени, мокрый гравий дорожек серебрится в холодном утреннем свете. Дальше, за каменной оградой, просыпается Лонбридж: грохочет груженая повозка, со стороны реки тянется долгий корабельный гудок.

В камине остался серый пепел. Возле кресла лежит аккуратно сложенный домашний халат, а на столике ждёт колокольчик для слуг. Комната тиха и безопасна.

Во всяком случае, выглядит безопасной, — поправляю я себя. Последние слова отца по-прежнему сидят в памяти занозой: иногда то, что обитает за Аркой, само приходит в этот мир. Разломы, чужие голоса, существа, занимающие человеческие тела. Хорошо, что мне снилось ни это, а что-то совершенно иное.

Сегодня нет нужды идти на занятия, сегодня выходной.

И все же в дверь снова негромко стучат.

— Господин Корбин? — раздаётся голос Томаса. — Завтрак уже подают. И для вас доставили записку от господина Бренна.

Слуга остаётся в коридоре, не касаясь ручки и ожидая разрешения войти.

— Войди, Томас.

Язычок двери тихо щёлкает. Томас появляется со сложенной вчетверо бумагой.

— Доставили около получаса назад, — сообщает он, подавая записку.

Почерк у Бренна крупный, торопливый и совсем не похож на старательную каллиграфию юного аристократа. Строки слегка уходят вверх, будто он писал на ходу. Хотя почему «будто»?

Корбин!

Встречаемся вечером, в шесть у кондитерского дома Валье на Театральной площади. Будут Вайс, Терн, Делла и я. Альден обещал подумать.

Если опоздаешь, закажем всё самое дорогое за твой счёт.

Бренн

Записка не удивляет, Бренн еще вчера всеми силами вцепился в моё обещание сходить к Валье. Я скорее удивился бы, если бы он забыл о встрече.

Сбор назначен на шесть, так что впереди свободный день. Я складываю лист и убираю его на столик.

— Говоришь, родные уже завтракают?

Томас отвечает, что леди Мира и леди Элина находятся в малой столовой, а лорд Эдвин распорядился подать еду в кабинет.

Больше распоряжений у меня нет; слуга забирает пустой поднос, склоняет голову и выходит, беззвучно закрыв дверь.

Встав с постели, я подхожу к зеркалу и быстро обнаруживаю, что вчерашний спарринг оставил немало следов. На правом плече проступил широкий багровый синяк, несколько отметин поменьше тянутся по рёбрам и бедру. Рубашку приходится натягивать осторожно: поднятая рука сразу отзывается болью. Я трачу несколько минут на простую разминку, осторожно растягиваю отбитые мышцы бёдер, разминаю кисти и плечи, после чего спускаюсь к завтраку.

В коридорах особняка непривычно тихо. Сегодня часть слуг получила выходной и ушла к семьям, а оставшиеся идут по делам без обычной утренней спешки. Из малой столовой пахнет сдобой, горячей кашей и яблоками с корицей. У двери дежурит одна служанка; увидев меня, она бесшумно отступает и открывает дверь.

Мира сидит у окна. Перед ней — почти нетронутая тарелка и чашка остывающего чая.

Мать одета без обычной утренней тщательности: волосы собраны просто, на чуть осунувшемся лице заметны следы беспокойного и короткого сна.

Элина расположилась напротив и с чрезвычайным усердием разрезает маленькую булочку на ровные кусочки. Судя по количеству крошек, этим занятием она спасается от неловкого молчания.

Кресло отца пустует.

— Доброе утро, Корбин, — произносит Мира. Слова обычные, но голос осторожный. После вчерашнего обследования мы с ней ещё не разговаривали. Она попыталась вчера объяснить родительское решение, я оборвал её и ушёл к Хорну. Теперь мать явно не знает, встретит ли первая попытка заговорить холодную вежливость, вспышку гнева или молчание.

— Доброе утро, — киваю обоим.

Служанка отодвигает для меня кресло, ставит чистую чашку и снимает крышку с горячего блюда.

Элина переводит взгляд с матери на меня, кивает и поспешно отправляет в рот кусочек булочки. Несколько секунд столовую наполняет только тихий звон ложек о фарфор.

— Отец уже работает,