Большой выход у Сатаны - Осип Иванович Сенковский

– Довольно!.. Мне очень жарко!..

Он учтиво посадил ее в кресла, еще учтивее поклонился и ушел, думая про себя: «Я на нее сердит!.. Завтра мы объяснимся с нею и помиримся».

Завтра!

В то же самое время княгиня, маменька и господин с большою звездою вышли в залу. Их-то присутствия только и недоставало, чтоб довершить убийство несчастной девушки!..

Она вздрогнула всем телом и убежала из залы.

Одаренная пылкою и чувствительною душою, Олинька могла еще вынести мучения страсти, клевету, измену, неблагодарность; но она не была в состоянии стерпеть презрение от того, кому пожертвовала своим спокойствием, своею честию. Она была в исступлении. Люди! что вы сделали с кроткою, невинною, милою Олинькою!.. Вы привели ее на край пропасти и оставили! Вы изуродовали ее ангельскую душу! Она теперь решится на все…

Она быстро бежала в спальню, усталая и распаленная танцами, облитая холодным потом по всему телу, взволнованная, бледная, с неподвижными глазами последней степени отчаяния; мчалась через столовую, пыша, негодуя, клянясь отмстить ему, отмстить себе, княгине, маменьке, господину со звездою и целому свету; вбежала в буфет с клятвою на устах наказать вероломного; увидела графин с водою и, в наказание ему, выпила два стакана холодной воды; увидела еще мороженое и бросилась на него с жадностью, стала хватать его руками, набивать в свой узкий, красивый ротик, глотать целыми кусками, и не прежде оставила, как одна из служанок вырвала у ней из рук тарелку, закричав в испуге: «Ольга Ивановна!.. что вы делаете?..»

Тогда спокойно ушла она в свою спальню, зовя за собою горничную.

– Наташа!.. раздевай меня скорее. Скорее! скорее!..

– Ольга Ивановна, ведь бал еще не кончился!..

– Все равно! Расстегивай корсет… Проворнее!.. Ох!..

– Вы ужинать не будете?..

– Не буду!.. Скорее!.. Ой, мне дурно!.. Я лягу. Уходя, убери свечу. Тащи чулки скорое… Когда маменька спросит, скажи, что я уже уснула. На, вынь еще серьги из ушей!.. Оставь, не складывай ничего!.. Брось все на землю!.. Ах!..

Олинька долго рыдала впотьмах, и глухой гул отдаленного бала долго еще смущал слух несчастной. Она была холодна, как глыба льду.

Потом перестала она рыдать, вздохнула и сказала: «Теперь все кончилось!..»

Потом Анна Петровна вбежала еще в ее комнату. Олинька закутала голову в одеяло и притворилась спящею.

– Олинька, ты спишь?

Она не отвечала.

– Олинька!.. Олинька!..

Мать начала будить ее рукою.

– А?.. что?.. Это ты, маменька?..

– Ты спишь, Олинька?

– Да, маменька! сплю.

– Что это значит?.. Зачем ушла ты так скоро?

– У меня голова страх разболелась.

– Надо было, по крайней мере, сказать мне, а то я не знала, что с тобой сталось. Княгиня и Тимофей Антонович спрашивали об тебе по нескольку раз. Ты очень ему понравилась…

– Маменька!.. я сплю!..

* * *

На другой день, около полудня, Олинька лежала в постели, прикрытая зеленым одеялом по шею. Голова ее, небрежно обвязанная батистовым платком, слегка утопала в подушке и по удивительной правильности черт лица, по его спокойствию и смертельной бледности казалась головою из каррарского мрамора, отбитою от статуи прекрасной нимфы Кановы. Мать сидела у кровати в креслах и, держа на коленах руки, сплетенные пальцами, печально смотрела на свою Олиньку.

Олинька показала рукою, что желает, чтобы стоящий на окне горшок с розою, которую подарила ей тетушка, поставили у ее кровати. Анна Петровна сама исполнила ее желание, и Олинька, возвращаясь всею душою к своему растительному, безмятежному другу, начала нежно ласкать рукою красивый цвет, который в то время только что достиг полноты своей блистательной жизни.

Скоро рука ее упала на постель. Она вздохнула, и две крупные слезы покатились по ее щекам, сбежали со щек и иссякли в подушке.

– О чем ты вздохнула, мой друг? – спросила мать.

– Ничего!.. так!.. – отвечала она.

– Скажи, душенька, правду, – присовокупила Анна Петровна, – я хочу знать. Я вижу, что ты печальна.

– О нет, маменька! – сказала она умильным голосом. – Я никогда не была так спокойна духом, как теперь. Мне только стало немножко грустно оттого, что я подумала…

– Что же ты подумала?.. Говори смело, не скрывай ничего от меня.

– То, что я и эта роза – посмотри, маменька, как она полна, свежа, мила! – что я и она вчера начали жить в одно время: мы с нею расцвели вместе; она еще цветет, а я уже вяну!..

И тихие слезы опять заструились из ее глаз.

– Полно, Олинька! – сказала мать. – Выкинь эти мысли из головы. Завтра ты будешь здорова.

– Нет, маменька! – сказала Олинька. – Я чувствую смерть в груди. Она лежит тут, внутри, как большой, холодный камень. Я умру!.. я желаю умереть… Зачем взяла ты меня из института!..

Олинька уже была в скоротечной чахотке. Жизнь ее была кончена, и уже началась смерть. Домашний доктор решил, что она страждет истерическою болезнию.

* * *

Она уже не бледна, но желта, или, лучше сказать, зелена. В три дня она исхудала так, что узнать невозможно, и в ее груди смерть хрипит страшным голосом. Она не говорит о смерти и даже старается удалять от себя всякие неприятные мысли. Потому она и беспокойна, потому и все ей не нравится, и она ищет облегчения в прихотливых, переменчивых желаниях.

– Маменька! что-то меня душит.

– Выпей, мой друг, это…

– Не хочу лекарства. Перенеси меня в другую комнату. Я боюсь лежать здесь… Терпеть не могу этой комнаты.

– Куда же ты хочешь?

– В твой кабинет, маменька!

Мигом постлали для нее постель на софе в красивом кабинете Анны Петровны и перенесли ее туда на руках. Некоторое время она была спокойна и даже казалась счастливою. Потом сказала:

– Ах, нет!.. И здесь что-то душит меня, преследует…

– Что же такое не нравится тебе, мой ангел?

– Вот это платье пугает меня.

– Какое?.. Здесь нет никакого платья.

– Оно висит у меня перед глазами.

– Душенька, здесь ничего не висит.

– Там оно, там!

– Где?

– Там, в шкафу!.. белое… оно душит меня!.. с букетом… я страх боюсь его!.. атласное… гадкое…

– Что же ты прикажешь с ним сделать?

– Вели его сжечь, сжечь тотчас!.. Мне будет легче…

И спустя четверть часа она еще спросила:

– Ну что?.. сожгли ли его?..

– Сожгли, дитя мое.

– Ох!.. Теперь я чувствую себя лучше… Теперь уж не боюсь выйти в нем замуж!..

* * *

– Прощай, маменька!.. – еще сказала она однажды слабым, почти невнятным голосом, протягивая к ней желтую, иссохшую руку из-под одеяла и бледный взор из погасающих глаз.