Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

а так он лежал сложенный, переложенный газетами, и мать его вынимала первого июня и вешала на верёвку, и он висел во дворе целый день, и я мимо него ходил.

Ниже — коробка из-под чая с фотографиями.

Ещё ниже — документы: свидетельства, трудовая книжка матери, похоронка на её брата, две сберкнижки и облигации государственного займа сорок седьмого года, которые никогда никому не пригодились.

И на самом дне — детское.

Мои табели за четвёртый класс, тетрадка по чистописанию, октябрятская звёздочка и почему-то один валенок.

Про валенок я спрашивал дважды.

Оба раза мать отвечала, что валенок хороший.

В мае, когда Ситников сунул мне на крыльце папку, я пришёл домой и не знал, куда её деть.

В столе она не помещалась. На полку класть было нельзя, потому что на полке лежат бумаги, которые смотрят все, включая мать.

Я открыл сундук и сунул её под бельё.

Сунул я её туда двадцать шестого мая, после отчётно-выборного, и с того дня до двадцать четвёртого августа не вспомнил о ней ни разу — если не считать разговора с Ситниковым в июле, после которого я тоже не полез.

А тут полез за рубахой.

И рубаха лежала внизу, потому что мать в июне перекладывала, и белье легло по-другому, и папка оказалась не под ним, а поперёк, сверху.

Я вытащил её и постоял.

Было около часу ночи, свет отключили, я стоял с керосинкой в одной руке и с папкой в другой, чистый после бани, в исподнем, и завтра была свадьба.

Спать всё равно не хотелось.

Читал я до четырёх.

Сел я на кухне, поставил керосинку на стол, развязал тесёмки и разложился, и первые полчаса это было даже приятно — так, как бывает приятно копаться в чужих старых бумагах.

Бумаг было много.

Папка была толстая, набитая под завязку, и в ней лежало всё подряд, безо всякой системы: справки, копии решений, расчёты на миллиметровке, машинописные докладные, переписка, а на некоторых листках — карандашные пометки на полях, мелким ровным почерком.

Годы — с шестьдесят второго по семидесятый.

Владимир Гаврилович Ситников в те годы работал в райисполкоме, в плановом отделе, сначала экономистом, потом старшим. В шестьдесят четвёртом ему было тридцать пять.

Первую треть папки я пролистал быстро.

Там было про укрупнение: как из четырёх колхозов делали два, потом обратно три, потом два; переписка по МТС; расчёты по себестоимости центнера зерна по семи хозяйствам; докладная про то, что в двух колхозах нет ни одного человека с высшим образованием.

Всё это было интересно и не про меня.

А потом пошла Соловьиха.

Дело по Соловьихе занимало в папке страниц сорок.

Начиналось оно со справки шестьдесят третьего года.

Справка была короткая, на полторы страницы, и в ней стояло следующее.

Населённый пункт Соловьиха, отделение колхоза «Заря». Дворов двадцать два. Населения семьдесят один человек, из них трудоспособных тридцать четыре, средний возраст трудоспособных пятьдесят один год. Детей школьного возраста одиннадцать.

Расстояние до центральной усадьбы девять километров.

Дорога грунтовая, в распутицу непроезжая; в шестьдесят втором году сообщение прерывалось на двадцать три дня весной и на девять осенью.

Начальная школа закрыта в шестьдесят первом, дети возятся в Заречное.

Медпункта нет. Магазина нет, автолавка два раза в месяц. Электроснабжение от дизельной установки, четыре часа в сутки.

Две фермы по восемьдесят голов.

Дальше шёл расчёт.

Расчёт был на четырёх листах миллиметровки, карандашом, и делал его Ситников.

Я его читал полтора часа.

Читал я его не как сын человека, который тут живёт, а как снабженец с сорока годами стажа, потому что снабженец — это в первую очередь человек, который умеет проверять чужие цифры.

Считалось там вот что.

Себестоимость центнера молока на соловьихинских фермах против ферм в Заречном. Транспортные расходы на подвоз кормов за девять километров по грунтовке. Затраты на содержание дизельной. Стоимость доставки детей. Фонд заработной платы на двух фермах, где на сто шестьдесят голов приходится восемь доярок при норме шестнадцать голов на доярку.

И сверху — потери от простоев в распутицу.

Двадцать три дня весной, когда молоко нельзя вывезти, и его перерабатывают на месте кустарно или спаивают телятам.

Итог: сорок семь тысяч рублей в год.

Сорок семь тысяч — это была экономия, которую давало сселение. По ценам шестьдесят четвёртого года это восемь тракторов или, если по-другому, годовой фонд оплаты труда сорока человек.

Я проверил.

Проверял я его до трёх часов, с карандашом, на обороте старой ведомости, и проверял со злостью, потому что мне очень хотелось найти ошибку.

Ошибки не было.

Цифры были взяты откуда положено, нормативы применены правильно, транспортное плечо посчитано честно, и в одном месте — в расчёте потерь от простоя — Ситников даже занизил, взяв не двадцать три дня, а восемнадцать, и сделал рядом пометку: «беру среднее за три года».

Он занизил в пользу Соловьихи.

И всё равно вышло сорок семь тысяч.

Дальше шло решение исполкома райсовета от августа шестьдесят четвёртого года.

Копия, четвёртый экземпляр, слепая.

Решение было в шесть пунктов: признать нецелесообразным; поголовье перевести; жителей переселить в центральную усадьбу; выделить средства на строительство восьми жилых домов; обеспечить трудоустройство; исполнение возложить.

Подписал Хромов.

Хромов Аркадий Дмитриевич, председатель райисполкома, — я эту фамилию слышал в детстве раза три и знал только, что был такой Хромов.

Под решением лежала записка на четверть листа.

Записка была не в дело, а личная, карандашом, и адресована она была Ситникову, и в ней стояло: «Владимир Гаврилович, посмотрите ещё раз пункт 4. Восемь домов мы не потянем. А. Х.»

Восемь домов не потянули.

Дальше в папке лежала переписка семидесятого года — то есть через шесть лет, — и из неё выходило, что построено было три.

Три из восьми.

Остальные пять — «с помощью колхоза, собственными силами застройщиков», то есть люди строились сами, а колхоз давал лес по разнарядке, и лес шёл в порядке очереди, и очередь эта, судя по бумагам, двигалась медленно.

Последний дом достроили в семьдесят первом.

Семь лет.

Про скот в бумагах было отдельно и коротко.

Сто шестьдесят голов перевели в Заречное осенью шестьдесят четвёртого, и в Заречном на них не оказалось мест, потому что четвёртый корпус к тому времени не достроили.

Зимовали в трёх корпусах вместо четырёх.

В акте за шестьдесят пятый год стояло: падёж по стаду одиннадцать процентов, вынужденный убой девятнадцать голов, причина — скученность, нарушение зоогигиенических норм.

Двадцать девять коров.

Про это в расчёте шестьдесят четвёртого