Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

Пилипчука оставили до пятнадцатого сентября.

Санька женился двадцать пятого, и это была отдельная проблема, которую в селе решали каждый год.

Свадьбы играют в августе-сентябре, потому что деньги и потому, что продукты.

А в августе-сентябре убирают.

Решается это так: свадьба ставится на субботу, гуляют субботу и воскресенье, в понедельник все выходят. Жених берёт три дня, из которых реально гуляет полтора, и в понедельник он на комбайне.

Санька взял три дня.

Взял он их у меня двадцатого, подойдя после смены, и подошёл он с таким лицом, будто просил чего-то неприличного.

— Петь.

— Ну.

— Мне бы двадцать пятое, двадцать шестое и двадцать седьмое.

— Бери.

— И двадцать четвёртое с обеда.

— Бери.

Он потоптался.

— Ты не думай, я догоню.

— Санёк. Ты женишься.

— Ну.

— Так иди женись. Чего ты.

Он ушёл, и я потом полчаса думал о том, что двадцатидвухлетний мужик, отслуживший в Афганистане и просидевший в марте трое суток в сарае, стесняется отпроситься на собственную свадьбу — и что это, по-хорошему, надо бы как-то исправить, и что исправить это нельзя ничем.

Ганин появился на поле двадцать первого.

Приехал он на своём велосипеде, в кирзачах, с портфелем, и первым делом попросил построить всех для инструктажа.

Строить в уборку никого нельзя.

Я ему это объяснил, он подумал и согласился, и мы придумали компромисс: он проводит инструктаж на обеде, у бачков, когда все и так сидят.

Инструктаж он провёл за одиннадцать минут.

Слушали его лучше, чем меня с политинформацией, — во-первых, потому, что ели, а во-вторых, потому, что Ганин к тому августу был уже свой, и над ним смеялись, как смеются над своим.

Расписались все.

А потом он пошёл по машинам с описью.

Про опись надо объяснить.

К каждому комбайну положен комплект: домкрат, ключи, огнетушитель, лопата, кошма, ведро и мелочь — в том числе крючок для очистки рабочих органов.

Крючок — это железка.

Просто изогнутый пруток сантиметров сорок, с ручкой, и назначение у него одно: вытаскивать намотавшуюся солому из шнеков и битера, не лазая рукой.

Штука копеечная и совершенно всем безразличная.

Ганин пошёл по машинам и стал их считать.

Он шёл от комбайна к комбайну, лез в ящик под сиденьем, доставал, смотрел и записывал, и на это ушло у него полтора часа, и мужики над ним ржали в голос.

— Эдуард Вениаминыч! Ты чего ищешь-то?

— Крючок.

— Дак вот он, крючок! — И Клюев показал ему разводной ключ.

— Это не крючок.

— А чего это?

— Это ключ.

Ржали минут пять.

К вечеру он подошёл ко мне и доложил: из двенадцати комбайнов крючок есть на девяти, на двух погнут, на одном отсутствует.

Отсутствовал он у Дудника.

— Записал?

— Записал.

— Ну и хорошо.

— Пётр Сергеевич. — Ганин достал тетрадку. — У меня ещё с четырнадцатого июня стоит запись, что на трёх жатках нет чистиков. Я тогда подавал заявку.

— И?

— И заявка не выполнена.

Я взял у него тетрадку и посмотрел.

Запись стояла: четырнадцатое июня, три жатки, номера, чистиков нет, заявка подана в мастерскую.

— Эдуард. У нас уборка.

— Я понимаю.

— У нас уборка, у меня двенадцать комбайнов в поле, у Дудника коленвал у резервной, а ты мне про железку за сорок копеек.

Ганин закрыл тетрадку.

— Хорошо. — Ганин убрал её в портфель. — Я тогда просто оставлю запись.

— Оставляй.

Он уехал на велосипеде.

А я в тот же вечер послал Сомова в кузню, и Гуров за два часа нагнул семь крючков из шестёрки — три на жатки и четыре про запас, — и на следующий день их развезли по машинам и разложили по ящикам.

В том числе один — на комбайн Дудника, в ящик под сиденьем.

Это я к тому пишу, что мы всё-таки сделали.

Первый хлеб государству сдали двадцать первого.

Возили на элеватор в райцентр, тридцать два километра, и первую машину провожали всем током, потому что первая машина — это ритуал.

Ритуал у нас такой.

Машину моют. На борт вешают кумачовый лозунг, который хранится в клубе с прошлого года и который каждый год немного выцветает. Кочергин проверяет пломбы. Кто-нибудь фотографирует.

Фотографировал в тот год Соловейчик.

Соловейчик — корреспондент районной газеты, лет сорока, приезжает к нам раза четыре в год и всегда некстати, и снимает он одно и то же с семьдесят шестого года: первую машину, доярку у аппарата и передовика на фоне техники.

Снимал он минут двадцать.

Потом попросил передовика, и Кочергин выдал ему Дудника, потому что Дудника выдают всегда, и Дудник встал у комбайна с тем каменным лицом, с каким наши мужики стоят перед объективом.

— Улыбнитесь.

Дудник не улыбнулся.

— Ну хоть чуть-чуть.

— Я работаю, — сообщил Дудник.

Снимок вышел в газете третьего сентября, и Дудник на нём выглядел человеком, которого ведут на допрос, и мать его вырезала эту заметку и хранила, и я эту вырезку видел у неё в серванте ещё в две тысячи шестом.

Двадцать второго прошёл дождь.

Прошёл он ночью, короткий, миллиметра три, и утром влажность подскочила, и до одиннадцати молотить было нельзя.

Три часа простоя в уборку — это катастрофа для нервов и ерунда для дела.

Мужики спали в кабинах.

Я обошёл поле, поговорил с четырьмя людьми, съел два огурца из чужого узелка и сел на солому рядом с Дудником, который чинил цепь.

— Николай.

— М.

— Как парень?

Дудник докрутил.

— Нормально парень. Толковый.

— Ну и хорошо.

— Толковый — это плохо, — уточнил Дудник, не поднимая головы.

Я посмотрел на него.

— Это чего значит?

— Это значит, что он всё схватывает с первого раза и оттого думает, что уже всё умеет. — Дудник вытер цепь. — Дурак бы боялся. А этот не боится.

Он поставил цепь, подёргал и защёлкнул замок.

— Ты его гоняй.

— Гоняю.

Дождь к полудню высох, и в двенадцать двадцать мы поехали.

Глава 10

На десятый день уборки человек выглядит одинаково.

Лицо у него серое до бровей, а лоб белый, потому что там кепка. Глаза красные. В ушах пыль, в носу пыль, и когда сморкаешься — платок чёрный. Зубы скрипят.

Спишь ты пять часов, ешь три раза, и