Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

* * *

Помню, как сдавал Турбину общий зачет по русской литературе XIX века. Общий – это значит не для специалистов с отделения русской литературы и, конечно, боже упаси, не для турбинистов. Общий для всех остальных – то есть романо-германцев, славян и классиков в рамках общего курса для всех филологов, для общей эрудиции. Оно и правильно: изучаешь Шекспира или Гете, Бальзака или Данте, Вука Караджича или Горация с Пиндаром – но Пушкина с Гоголем ты, сукин сын, знать обязан! Точнее говоря, сукина дочь, потому что девочек у нас было почти 90 процентов.

Турбин сидел за столом в своих тренировочных штанах и непременной ковбойке. На столе кроме зачетной ведомости лежала газета с горкой какого-то ужасного табака, а может быть, и махорки. Он сворачивал из газеты козьи ножки, дымил и ехидно задавал вопросы. Кстати говоря, перед зачетом, загнав нас всех в одну довольно большую аудиторию, – дело происходило уже в новом корпусе на Ленинских горах, – он очень проникновенно сказал: “Только умоляю вас, не говорите мне, что незачет не позволит вам получать стипендию. Не говорите мне «ах, а как же моя стипендия», – сказал он почти плачущим голосом. – Потому что мне морально тяжело слышать, что я залезаю в вашу сумочку. Ведь лишаете стипендии вы себя сами”. Обратите внимание – не в бумажник, а именно в сумочку. Всё по той же самой причине – почти все набившиеся в комнату были девушки. Девять из десяти уж точно. Но несмотря на это предупреждение, примерно каждая вторая начинала ныть насчет стипендии. Уже заранее начинала, видя нахмуренные брови Турбина и его недовольное хмыканье в ответ на ее ответ.

Когда настала моя очередь, Турбин спросил меня про полемику Пушкина с романтиками и какую позицию в этом споре занимал Вильгельм Кюхельбекер. Проще говоря – Кюхля был за Пушкина или против? Я изложил ему кучу разных интересных и занятных соображений о романтизме, предреализме, перезрелом классицизме и т. п. Турбин долго слушал меня, а потом сказал: “Ну, разумеется. Денис Драгунский оригинально мыслит и в общем-то много чего знает. Но конечно, – ехидно захохотал он, – ах-ах, Денис Драгунский (он с каким-то особым выражением произнес мои имя и фамилию) никогда не унизится до того, чтобы прочитать учебник!” Но слава богу, учебник я читал и даже запомнил оттуда подходящий кусочек, поэтому скромно возразил: “Ну что вы, Владимир Николаевич. Вот в учебнике цитируется известный пассаж Кюхельбекера про «туман над лугами, туман над водами, туман в голове сочинителя», из чего следует, что Кюхельбекер был все-таки на стороне Пушкина. Во всяком случае, против романтиков и Жуковского”. Турбин усмехнулся и поставил зачет. Но я, выйдя в коридор, никак не мог сообразить, почему он с таким странным выражением произнес мое имя – “ах, Денис Драгунский”. Я был обыкновенный третьекурсник. А сказал он эту фразу так, как будто бы “ах, Эварист Галуа никогда не унизится до того, чтобы выучить таблицу умножения!” Но я же не Галуа, я просто студент! Правда, я к тому времени уже был председателем научного студенческого общества и вообще обо мне на факультете – и среди девочек, и, странное дело, среди преподавателей – существовало совершенно незаслуженное и несправедливое мнение как о блестящем студенте.

* * *

А сейчас вернемся в стройотряд к Турбину. Он жил вместе с нами в большой палатке, на койке, самой близкой к двери. У него где-то рядом стоял автомобиль “Москвич 402”, самый первый современного облика после вот этого, с круглыми крыльями, довоенного вида, копии с трофейного “Опеля Кадета”. Тогда были номера с трехбуквенными обозначениями, например, у моего папы была машина под номером 8630 МОИ. У Турбина были буквы МОП. Поэтому своего москвичонка Турбин называл “моп”. Когда машина ломалась, он говорил: “Моп заболел”. А иногда “Моп себя неплохо чувствует”, и пару раз вместе с Турбиным и другими ребятами и девочками мы куда-то ездили на его мопе.

Один раз мы с Турбиным и Мишей Цыпкиным приехали к нему домой. Надо было ему помочь что-то оттуда забрать и привезти в стройотряд. Вот честное слово, не помню что, но, наверное, что-то тяжелое, потому что просто так он бы нас с собой не позвал.

Было очень раннее утро, совсем раннее. То ли пять утра, а может быть, и четыре. Квартира была совершенно пустая в смысле мебели, но зато очень захламленная в смысле книг и бумаг, маленькая, кажется, даже однокомнатная, на высоком этаже блочного дома. Утреннее солнце изо всех сил светило в незанавешенные окна. Мы, погрузив какие-то нужные Турбину вещи, сидели на полу, да, именно на полу, потому что стульев не было, и пили чай прямо как в кино, из эмалированных кружек. Было похоже на какой-то фильм из тех, которые снимались позже, в 1980-е годы, с пристальным вниманием к бытовым неустройствам, сколотым тарелкам, гнутым вилкам, сломанным табуреткам.

Впечатление ненастоящести происходящего усугубила жестяная коробка монпансье. Она была невскрытая. Турбин указал нам на это и сам сорвал с нее длинную желтую бумажку, бандерольку, которая облепляла ее сбоку. Монпансье было 1957 года – на бандерольке стояла дата изготовления. То есть коробку тринадцать лет никто не трогал. Загадка!

Турбин рассказывал замечательные истории. И веселые, и грустные.

* * *

Веселая, например, о том, как он однажды в поезде познакомился с крепким окладистым рабочим. По всему видно, человек обеспеченный, с хорошей зарплатой. Турбин на вопрос о своей профессии застенчиво объяснил, что он филолог, кандидат наук, доцент, литературовед. То есть специалист по литературе. Попутчик неожиданно обрадовался: “Давно хотел с таким человеком познакомиться! Я люблю литературу, собираю библиотеку, а серьезно поговорить не с кем. Вот скажите, товарищ доцент, вот что вы мне скажете про книгу «Наследники эмира»? А также про роман «Следы теряются в тайге»? И особенно про повесть «Битва над пропастью»”. Турбин сказал, что он первый раз слышит про такие книги. “Ну, понятно, – вздохнул собеседник. – Книг очень много издается, за всем уследить невозможно… Хорошо. А вот недавно я прочитал роман «Беркут против Кондора». И еще «Тайна старого поместья», в трех томах. И «Не верь улыбке кобры», недавно вышла, читали? Или хотя бы слышали?” – “Нет, к сожалению”, – ответил Турбин. “Не может быть! – вскричал тот. – А хотя бы «Смерть на закате» читали? Тоже нет? Вы, конечно,