Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Страшное дело, стыдно вспомнить.

* * *

Однако месяца через четыре я к Бахтину все-таки поехал. Зимой я познакомился с молодой сербской литературоведкой по имени Бранка Вукадинович. Она рассказывала, что изучает Достоевского и очень ей нравится русский филолог двадцатых годов Михаил Ба́хтин (именно так, с ударением на “а”), и вот, мол, какие люди были и исчезли незнамо куда в водовороте советской жизни.

“Бранка, – сказал я, – приезжай завтра на такой-то вокзал к такому-то часу. Познакомлю тебя с живым Ба́хтиным”. Я позвонил знакомой бахтинофилке, и мы поехали в дом престарелых, где жил в маленьком, но двухкомнатном номере Михаил Михайлович Бахтин с женой Еленой Александровной, крохотной и худенькой.

Сербская девушка сначала держалась молодцом. Задавала разные вопросы. Бахтин беседовал с ней подробно и с интересом. Рассказывал о своих замыслах. Показывал новый журнал со своей статьей – немецкий, гэдээровский. Расспрашивал о ее диссертации. Он был одноногий и нищий. Что она могла для него сделать? Все страшно курили. Бахтин курил сигареты “Столичные”, одну за одной. Турбин объяснял, что Бахтин так много курит потому, что ему нужно видеть кусочек огня перед глазами. Бранка курила “Филип Моррис” в пластмассовой пачке со скругленными углами. “Хотите попробовать?” – сказала она Бахтину. “Очень хорошие сигареты, – сказал он, закурив. – Можно, я возьму еще одну для жены?” Из глаз сербской девушки побежали слезы, двумя кривыми ручейками по щекам. “Возьмите всё себе”, – она положила пачку на стол. “Спасибо, – сказал он. – Правда, вкусные сигареты”.

Поговорили еще полчаса. Попрощались.

До крыльца нас провожала нянечка, рослая нестарая тетенька. Бранка Вукадинович дала ей червонец: “Смотрите за Михаилом Михайловичем хорошо”. – “Не надо, – сказала нянечка. – Мы его и так любим”. – “Тогда купите ему яблок”. – “Хорошо, конечно”. Сербская девушка опять заплакала. Нянечка обняла ее.

* * *

Вот так мы и жили в нашем стройотряде, пока не случился один маленький, но неприятный скандал, связанный с Юрой Гинзбургом, о котором я уже рассказывал, но сейчас хочу сказать еще несколько слов.

Юра был человек замечательный. Он был очень знающий и умный, специалист по немецкой литературе прежде всего. Кроме того, он был человеком безусловно добрым. Сколько раз в Москве я бывал у него в гостях, несколько раз ночевал – причем с девушками – в кабинете его отца. Однажды мы с девушкой нанесли существенный ущерб мебели (давайте уж без подробностей) – но Юра не стал ругаться-обижаться, а просто засмеялся и махнул рукой. Я был не таков: в сходных обстоятельствах я чуть со свету не сжил своего приятеля, совершившего точно такой же проступок.

* * *

Мы дружили долго – вплоть до его эмиграции. Были случаи, он просиживал у меня целые ночи, жалуясь на жизнь и на женщин. И еще он, как вдруг оказалось уже после окончания университета, был не просто хорошим переводчиком с немецкого, но и талантливым писателем. Я слышал, что он в Германии написал какую-то книгу на немецком, как самый настоящий немецкий писатель, то есть писал про тамошнюю и тогдашнюю жизнь. Получил стипендию какого-то немецкого литературного фонда и на эту стипендию завершил и напечатал роман. Впрочем, это мне рассказывали, сам я этого романа не читал. Но мало этого. Юра дал мне почитать один рассказ, который он написал уже после университета. Рассказ назывался “Кашель”. О некоем члене Политбюро ЦК КПСС по фамилии Хомяков. Конечно, это был намек на Суслова. Я, как настоящий зануда, сказал Юре, что фамилия Суслов вовсе не от суслика, а от слова “сусло”, то есть пивное сырье. Поэтому если уж на полном серьезе, у героя должна была быть фамилия Брагин. “Сам знаю, – сказал Юра. – Но такой намек никто не поймет. А Хомяков-Суслов всем сразу ясно”.

Рассказ получился просто превосходный по житейской, психологической и исторической достоверности. Написанный скупым и точным языком, но с поразительными подробностями и отличным введением в сюжет. Вот так: этот Хомяков просыпается ранним утром от едва слышного гудения грузовиков по отдаленному шоссе. Не может уснуть снова. Вспоминает недавно умершую жену. То есть сначала кажется – это просто какой-то старик, которому мешает дальний гул автомобилей. И вдруг он досадливо думает: “Опять забыл сказать, чтоб закрыли проезд тяжелого транспорта, а то спать не дают”. Ого! Потом он спускается из спальни в столовую, где уже накрыт диетический завтрак. Мы понимаем, что это загородный особняк. Ага! Ясно, кто перед нами.

Или еще смешнее и точнее: как Хомяков злится на своего водителя. За что? За то, что тот трогает с места огромный бронированный членовоз слишком плавно – плавнее, чем поезд отходит от платформы. Так нежно и тихо, что Хомяков, пристально глядя в окно, никак не может поймать момент, когда автомобиль трогается, и видит в этом какое-то утонченное издевательство над своей персоной, но при этом понимает, что его претензий никто не поймет.

Весь же рассказ о том, что товарища Хомякова мучает кашель, а он забыл положить в карман брюк носовой платок, и ему, грубо говоря, некуда отхаркиваться. И – прекрасный пуант: мы думаем, что этот задыхающийся от кашля старик в финале умрет – но ничего подобного. Товарищ Хомяков, раздав руководящие указания, бодро планирует встречу с личным врачом.

При всем при этом Юра Гинзбург в общении был человеком потрясающего простодушия, которое окружающими воспринималось то ли как наивный цинизм, то ли как доброе и лучезарное нахальство.

Но я всё никак не доберусь до дела.

* * *

Так вот, Юра Гинзбург был в стройотряде, а его родители собрались поехать на море, в какой-то из писательских домов, то ли в Коктебель, то ли, наоборот, в Дубулты. Юрин папа, знаменитый и прекраснейший переводчик немецкой поэзии, а также очеркист и эссеист на разные германские темы, Лев Владимирович Гинзбург, был давно дружен с Владимиром Николаевичем Турбиным, комиссаром нашего отряда. Поэтому идея была самая простая – скорее всего, это придумал сам Юра. Итак, его папа Лев Гинзбург приедет к нам в стройотряд, выступит перед студентами с переводами немецких стихов, а потом эдак по-дружески попросит Турбина отпустить Юру из стройотряда за десять дней до окончания срока, чтобы он мог поехать с родителями отдыхать к морю.

Сказано – сделано. Лев Гинзбург приехал, был прекрасный концерт. Он громко и очень красиво читал стихи, какие-то смешные