Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

немецкие студенческие песни. Там была старинная ода пьянству, в которой были такие строчки: “Пьет студент и пьет декан, карлик пьет и великан”. Весь зал просто зашелся от восторга и хохота, когда услышал про студента и декана. Потом Лев Владимирович уехал. Кажется, они о чем-то договорились с Турбиным. Кажется, Турбин был не против отпустить Юру, тем более что у нас постоянно кто-то заболевал и получал справку от врача, кто-то приводил какие-то уважительные семейные причины, кто-то просто прокалывал ногу ржавым гвоздем. А у Володи Орла случился одновременно тепловой удар, потому что жара на стройке была страшная, и нагноение на большом пальце от врастающего ногтя. Так что отпустить Юру можно, конечно, было, и вряд ли это вызвало бы чьи-то протесты. Тем более, повторяю, скорее всего Гинзбург-старший договорился с Турбиным. Но откуда-то это прознал Сережа Иванов-Мумжиев, наш любимый Фантомас. Он тут же сообщил об этом в штабную палатку, где заседало начальство всего нашего стройотряда, а отряд, как я говорил, был немаленький – несколько факультетов МГУ плюс ИМО.

Сообщив об этом начальству, Сережа столь же честно сообщил о своем доносе всем нам. В столовой поднялся, постучал ложкой по стакану и громко сказал, что нашего друга Юру Гинзбурга собираются отпустить по договоренности, и если это произойдет, то мы все еще раз убедимся, что блат в СССР сильнее всех высоких слов.

Сказав это, он сел за стол и продолжал есть.

Но тут уже возмутился Турбин. Если первое выступление командира Сережи было за завтраком, то ответная речь комиссара Турбина состоялась за обедом. Обращаясь к Сереже, он воскликнул: “Зачем вы сразу побежали в штаб?” Тот хладнокровно сказал: “Не побежал, а пошел”. – “Нет, – сказал Турбин, – вы побежали”. – “Нет, пошел”. Это “брито-стрижено-побежал-пошел” продолжалось довольно долго. Турбин негодовал, что его назвали блатмейстером и вообще с ним ничего не обсудили. “Хотя я, – подчеркнул он, – единственный коммунист во всем нашем отряде”. А Сережа напирал на то, что нехорошо освобождать от стройотряда без уважительных причин. “Вот если бы Юра заболел, не дай, конечно, бог, – говорил он своим чуточку скрипучим голосом, – или если бы у него дома, тоже не дай бог, что-нибудь случилось, тогда я бы первый сказал: «Юра, езжай домой». А покидать стройотряд и своих товарищей ради отпуска у моря – это как-то, воля ваша, не то!” Турбин понял, что он слегка проигрывает. С одной стороны, конечно, да, ветеран стройотрядов и единственный коммунист. С другой стороны, он не сказал: “Что вы выдумываете? Какой бред? Какой блат? Какой Гинзбург? О чем вы?” Потому что, очевидно, разговор все-таки был и договоренность была. Поэтому Турбин решил так: “Ну что ж, давайте проголосуем. Общее собрание вправе решать. Кто за то, чтобы отпустить Юрия Гинзбурга?” Ни одного голоса “за”. Все “против”.

Потом за ужином Фантомас, то есть командир Сережа, подошел ко мне и сказал: “А я хотел проголосовать за то, чтобы отпустить. Какой с Юрки толк? Пусть едет! Вот смеху было бы. Но я сдержался, это уже было бы издевательство с моей стороны. И явный конфликт с Турбиным”.

А ко мне он подошел поделиться своими соображениями не просто так. Дело в том, что у нас на стройке помимо всех комиссаров, командиров и прочего стройотрядовского начальства был еще прораб по фамилии Агафонов. Этот прораб должен был нам закрывать наряды. То есть свидетельствовать, что мы действительно что-то сделали, и выписать заработанные деньги.

Кстати, я так и не понимаю, что мы, собственно, делали. Одну свою работу я помню очень хорошо. Я в свежевозведенной – только-только раствор засох – кирпичной стенке проделывал отверстие отбойным молотком. Большое, вертикальное, примерно метр на полметра. Прораб Агафонов так и сказал: “Забыли ребятам сказать, что здесь окно должно было быть, давай, ковыряй”, – и нарисовал мелом прямоугольник. Было тяжело, но я справился быстро. Тем более что мне помогли настоящие каменщики, которые пришли с куском швеллера, чтобы поставить перемычку.

Но это было еще туда-сюда. Вторая работа была гораздо труднее. Представляете себе огромный фундамент для котла, который должен был давать горячую воду для отопления теплицы? Фундамент бетонный, метровой толщины самое малое, и не просто бетонный, а железобетонный. Бетоном залитая стальная арматура. Но вдруг прораб Агафонов, за грубыми матюгами скрывавший некоторую растерянность и понимание идиотизма ситуации, сказал, что в фундаменте должна быть дырка сорок на сорок, что-то то ли отводить, то ли подводить. А ребята про дырку забыли и забетонировали сплошняком. Мне вручили отбойный молоток и позвали рабочего с “болгаркой”, который должен был резать арматуру. Мы с этим мужиком всё на свете прокляли, потому что железобетон был очень крепкий, да еще с какими-то камешками – очевидно, для большей крепости. Мы должны были это раздолбить и проделать в толще бетона такой, что ли, колодец. Вот такая высокопроизводительная и, главное, чрезвычайно осмысленная работа. Возводить стены, а потом пробивать в них окна.

Тем не менее надо было закрывать наряды. Сережа, наслушавшись ругани от прораба Агафонова, очень боялся, что наряды нам не закроют. Поэтому он сказал мне: “Прорабу нужно дать взятку!” – и протянул мне тридцать рублей синенькими пятерками.

Он ни капельки не смущался, что это поручение явно противоречит его принципиальной позиции по поводу блата, которую он высказывал буквально пару дней назад. “А может быть, ты сам ему дашь взятку? – сказал я. – Ты же с ним всё время общаешься, то да се, кирпич-бетон, ребята-девчата. А я с ним, может быть, два раза разговаривал, он вообще не знает, кто я такой”. – “А я не умею давать взяток!” – возмущенно воскликнул Сережа. “А я, значит, умею?” – я попробовал возмутиться в ответ. “У тебя получится!” Вся его комсомольская принципиальность была как на ладони.

Он долго меня уговаривал. В конце концов я взял деньги и пошел на стройку искать Агафонова. “Слышь, товарищ Агафонов! – развязно сказал я, присев на доски рядом с ним. – Как там у нас с нарядами?” – “У нас неплохо, у вас херово! – ответил он. – Работать не можете, да и не хотите, видать”. – “Выпить надо, товарищ Агафонов”. – “С тобой что ли?” – посмотрел он на меня и рассмеялся. “Не со мной, а за мое здоровье”, – сказал я и достал из кармана деньги. “Совсем дурак”, – сказал Агафонов, махнул рукой, поднялся и ушел. Я действительно чувствовал себя совсем дураком, стоя с этой пачкой денег в руках. “Агафонов! – кричал я ему вслед. – Агафонов! Возьми! Выпей за нас за всех!