Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

Звездный фыркнул, и его смех прозвучал резко — лишь плечи слегка вздрогнули.

— Духовные Вены? — его голос был полон такого ледяного презрения, что оно казалось почти физически ощутимым. — Это самый порог, мальчик. Первая дверь, за которой вообще начинается осмысленное владение Духом, а не просто его накопление, как воды в бочке. Я переступил его так давно, что уже и не помню.

Он помолчал, а затем его голос стал ниже, серьезнее, в нем появилась редкая нота предостережения:

— Но тебе пока рано знать названия, ступени, классификации. Слово, оброненное не в том месте, перед не теми ушами, принесет тебе не славу, а одни проблемы. Такие, от которых не спасут ни твоя тетка, ни твой сотник. Всему свое время. Сначала научись ходить, прежде чем заглядывать за горизонт.

Я открыл рот, чтобы возразить, почувствовав привычное, едкое жжение протеста и обидного любопытства внутри, но кое-как сдержался, сглотнув ком. Потому что уже начал понимать одну простую вещь. Если Звездный что-то объяснял, даже так скупо и свысока, если тратил на это дыхание, значит, это было важным.

Пусть это и невероятно злило, но он был единственным источником истины в моем мире, и перечить ему сейчас — значило перечеркнуть все. Я просто кивнул, медленно разжимая сжатые до боли кулаки, ощущая, как дрожь от увиденного понемногу уходит из пальцев.

Затем, сделав глубокий вдох, снова углубился в практику. Повторить ощущение видения Духа удалось не сразу, только после того, как я снова вошел в темп и напитал Духом все тело. Но было четкое понимание: после седьмой позы, когда освою ее по-настоящему, это видение останется со мной навсегда.

Я продолжал крутить цикл за циклом, впитывая жесткое мясо Зверя и вплетая его густую, тяжелую энергию в каждое движение, в каждое напряжение мышц. К утру седьмая поза была почти достигнута — я чувствовал ее форму всем телом.

До полного, устойчивого завершения оставался один последний, самый сложный изгиб, требующий немыслимого одновременного напряжения широчайших мышц спины, косых мышц живота и внутренней поверхности бедер.

Я уже физически ощущал, как мышцы понемногу подбираются к нужному положению, как сухожилия натягиваются, готовые зафиксировать эту новую конфигурацию, как вдруг краем глаза заметил, что серый, жидкий предрассветный свет уже пробивается сквозь щели у входа в пещеру.

Время вышло. С яростью, от которой сжались кулаки, отшвырнул обглоданную дочиста кость.

Отрезать новый кусок, разжевать его — на большее уже не было ни минуты. На улице вот-вот должно было окончательно посветлеть, а с первыми лучами солнца деревня просыпалась.

Я выскочил из укрытия и побежал. Бежал через спящий лес, спотыкаясь о корни, потом через поле, где высокая, мокрая от росы трава хлестала по ногам. Дом был темным и тихим.

Едва переводя дух, проскользнул через кухню в свою комнатушку и замер, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Никто не проснулся. Но не успел я перевести дух, как минут через десять снаружи послышались первые утренние звуки. Скрип половицы, шаги тети Кати по коридору, звон ведра у колодца.

Пришлось сразу, сделав глубокий вдох и постаравшись выглядеть сонным, выйти в коридор, сделав вид, что только что встал с постели.

До обеда я механически, почти как машина, выполнял работу в огороде — пропалывал, поливал, рыхлил. Мысли крутились вокруг той последней, самой коварной фазы седьмой позы. Я мысленно проигрывал движение, чувствуя, где именно тело еще сопротивляется.

Наконец тетя Катя позвала к столу. Мы сели — я, тетя Катя, дядя Сева, молчаливый и вечно усталый, Федя, который с утра смотрел на меня с тупой усмешкой, и Фая, погруженная в свои мысли. Только я поднес ложку с похлебкой ко рту, как снаружи раздался громкий, настойчивый стук в дверь.

Тетя Катя нахмурилась, бросила на всех недовольный взгляд.

— Кого еще черти несут в обеденный час? — проворчала она, но пошла открывать.

В проеме, залитые полуденным светом, стояли староста Евгений Васильевич и его внук Ваня.

Староста был в своей обычной темной рубахе, лицо серьезное, даже озабоченное. Ваня стоял чуть сзади, опустив голову, его взгляд был устремлен в пол.

— Простите за беспокойство, Сева, Екатерина, что в обед отрываю, — начал староста, снимая шапку и прижимая ее к груди. Его голос звучал непривычно официально и тяжело. — Пришел, честно говоря, по неприятному, стыдному делу. Вчера вот на деревенской улице вышло недоразумение… Мой Ваня, — он кивнул на внука, — с вашим Сашкой, получается, подрались.

Тетя Катя аж подбородок опустила, уставившись на старосту, потом на меня. Дядя Сева перестал жевать, замерев с ложкой на полпути ко рту. Федя ехидно усмехнулся, откинувшись на стуле, а Фая настороженно подняла глаза.

— Сам подошел, сам во всем признался, — продолжал староста, слегка подталкивая Ваню вперед за локоть. — Говорит, ему очень стыдно, спать не мог. Горячка молодости, глупость, бывает. Но я так воспитал, за дело отвечать надо. Вот и решили прийти, чтобы честь по чести, лицом к лицу, извиниться. Чтобы ни обиды, ни пересудов потом.

Ваня поднял на меня глаза. В них не было ни вчерашней злобы, ни высокомерного блеска. Только смущение, казеная покорность и что-то еще, тщательно спрятанное глубоко внутри. Он сделал шаг вперед — четко, как по команде.

— Прости меня, Саша, — сказал тихо, но так, чтобы слышали все за столом. — Я вчера был не прав. Полностью. Поведение мое недостойно и тебя, и нашей семьи. Драться, да еще так… последнее дело. — Он сделал еще один шаг ко мне и протянул руку в жесте примирения. Вся его поза кричала о раскаянии. — Помиримся? Забудем, что было?

Все это — этот визит, эти показные извинения — пахло подвохом за версту. Ваня, который вчера с холодными глазами готов был избить меня до комы из-за одного неосторожного вопроса, теперь стоял тут с виноватым, опущенным взглядом и просил прощения, как провинившийся школяр?

Не верю. Ни на секунду. Его вежливость была липкой и приторно-фальшивой.

Но взрослые вокруг смотрели на нас ожидающе. Староста — с отеческой надеждой на быстрое и благородное примирение. Тетя Катя и дядя Сева — с немым, немного растерянным вопросом во взгляде.

Отказываться, кричать, что это все ложь, — значило выглядеть законченным хамом, злопамятным грубияном, который ставит палки в колеса самому старосте. Социальной ловушки лучше не придумаешь. Выбора у меня, по сути, не было.

Я медленно протянул руку и коротко, без выражения, пожал его ладонь. Его пальцы были сухими, холодными и совершенно расслабленными — никакого напряжения,