Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

драмы и ее генезис (эти аспекты доступны и дизайнерам масок благодаря их практике), но прежде всего то, что элегантно называют ее «структурой». Но как только мы принимаем структурную точку зрения, функция и генезис маски перестают быть интересными, с ними «покончено», потому что тогда мы оказываемся за пределами театра и за пределами истории. «За пределами» не как кукловод в театре марионеток (поскольку он-то принимает участие в действии), а как тот, кто намерен отправить куклы на переработку, чтобы пустить их на что-то еще (например, на производство бумаги).

При переворачивании маски она перестает быть маской и превращается в предмет, которым манипулируют. Можно, разумеется, попытаться свести это онтологическое превращение к устранению семантического измерения маски, но проще остаться при феноменологии жеста. Переворачивание маски изменяет ее место: она больше не перед лицом, но в руках. Во всех традиционных жестах, связанных с масками, маска либо находится передо мной, а значит, между мной и другими, либо она должна, соответственно – не должна, находиться передо мной, и в этом смысле эти жесты историчны; они касаются будущего. При жесте переворачивания маски, напротив, я встаю над маской, я перешагнул через нее, с ней покончено, и это значит, что этот жест «предвосхищает» будущее, превращая его в прошлое.

Поэтому этот жест постисторичен в еще более радикальном смысле, чем кинематографический жест. Кинематографический жест нарезает и склеивает историю, чтобы ее изготовить. Жест переворачивания маски предвосхищает всю историю, когда смотрит на нее с «неправильной» стороны, а именно с той, с которой она не имеет никакого смысла. Но не как Соломон, Диоген или Будда, которые смотрели сквозь все маски, а затем убеждались в «тщете» всей истории. Соломон, Диоген и Будда – это просто разочарованные актеры и режиссеры. Скорее так, что этот жест позволяет запрограммировать все свершившиеся или только возможные истории. Жест переворачивания маски – это жест игры с историей, а не разыгрывание роли внутри истории, как было прежде.

Разумеется, не следует думать, что благодаря этому жесту мы перестали носить маски и играть роли. Все драматургические правила экономики, социологии и политики по-прежнему действуют на сцене истории. Но отныне они имеют иное значение: теперь это правила игры, а не законы. Маски, которые мы носим поверх других масок или под ними, сидят иначе, чем прежде: теперь их можно переворачивать. Например, вопрос так называемой идентификации поменялся, как и вопрос о душе и теле, об идее и материи. Дебаты теперь разворачиваются не вокруг вопроса «кто я такой, если снять все маски?», то есть вопроса о так называемой луковице. Напротив, то, что раньше называлось «Я», теперь оказывается идеологическим крючком, на который вешают маски их внутренней стороной, в точности так же, как маски оказываются идеологической внешней стороной, по которой судят о «Я». Подлинной проблемой идентификации становится негативная диалектика между внутренней и внешней сторонами маски. И это опять-таки означает, что, хотя мы по-прежнему носим маски и играем роли, а история и истории идут своим ходом, историческое бытие-в-мире всё же приближается к своему концу. Мы, конечно, по-прежнему страдаем от истории и продолжаем действовать внутри нее, но мы не можем больше принимать в ней деятельное участие, как раньше, потому что мы можем перевернуть в ней любые роли: мы можем с нею играть.

Благодаря жесту переворачивания масок любой смысл истории оказывается утрачен; и всё же необязательно смысл жизни. Напротив, игра с историей сама может давать смысл. Разумеется, в министерствах, программирующих карнавал, такое придание смысла пока не слишком заметно. Но жест переворачивания масок, стоит только рассмотреть его внимательно, позволяет разглядеть за ним жест придания смысла.

Двенадцатая глава

Жест посадки растений

В противоположность тому впечатлению, которое складывается при поверхностном рассмотрении, речь идет о противоестественном и потому в радикальном смысле «перверсивном» жесте. Его перверсивность состоит в том, что в нем вот-бытие превращается в свою противоположность, и выворачивание наизнанку этой перверсии в так называемом экологическом движении прямо-таки вынуждает обратиться к этому жесту вслед за жестом переворачивания масок. Тезис, который я хотел бы представить, гласит, что позиция, с которой переворачивают маски, совпадает с той, которой придерживаются экологи, – это позиция, которой достигают, переступив через историю.

Как и в случае большинства повседневных жестов, вызывать их в памяти – неподходящая стратегия их изучения. Потому что они скрыты привычкой (хотя мы, как жители городов, и редко сажаем что-то своими руками) и привычка эта не позволяет памяти высмотреть сущность жеста. В случае посадки растений к этому добавляется и то, что, в отличие от других жестов, мы имеем дело с жестом, который нагружен мифами, аллегориями и метафорами, и потому в этом жесте привычка превратилась в нечто такое, что «выше привычки», а значит, сущность жеста тем вернее скрывается за идеологией. Подходящей стратегией поэтому было бы попытаться поставить себя в положение тех, для кого этот жест был новым, то есть в положение неолитических растениеводов. Не только потому, что тем самым становится видно существенное в жесте благодаря его тогдашней новизне, но и потому, что один из тезисов настоящих исследований состоит в том, что новые жесты дают выражение новым формам вот-бытия. Едва ли в истории найдется иной критически важный момент, который смог бы лучше подкрепить этот тезис, чем появление жеста посадки растений в эпоху позднего мезолита.

Впрочем, едва ли мы поймем, в чем состоит перверсивность этого жеста, если попытаемся поставить себя на место охотника и собирателя, решившего с помощью палки проковырять в земле отверстие, бросить туда семена растений, снова закопать отверстие, а затем многие месяцы ждущего, чтобы увидеть, что из этого получится. Разумеется, дабы суметь прожить этот опыт, нужно постараться забыть всё, что позднее было «нормализовано» этим перверсивным жестом, то есть всю историю целиком. Перверсивность, превращение вот-бытия в его противоположность становится понятна, лишь когда при рассмотрении жеста в его изначальности все экономические, социальные и политические объяснения оказываются выведены за скобки, то есть когда неолитический жест посадки растений рассматривается не из ХХ столетия, а из палеолита. Возможность для этого нам предоставляет постисторическая позиция, на которую можно встать сегодня, а точнее один из ее аспектов: позиция экологическая.

Охотник и собиратель, каким мы его – быть может, в его упадочной форме – наблюдаем в регионе Амазонки, а может, и в подавленной форме внутри самих себя, – это производитель ловушек, «ловец». Он строит загоны, в которых держит пони, оленей и первобытный скот, и плетет корзины, в которые складывает ягоды, коренья или яйца.