Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

Поэтому в случае с посадкой растений речь идет о выворачивании наизнанку не только охоты и собирательства, но и природы, и именно таком, что позднее так называемые законы природы будут повернуты в направлении человеческих целей. Что такое обращение удается, что пшеница, по законам ботаники, растет ради хлебопечения, а самолеты, по законам аэродинамики, летают ради туризма, – это чудо, которое существует со времен неолита. Разумеется, за несколько тысячелетий техника растениеводства усовершенствовалась, потому что теоретическое дистанцирование всё возрастало. Люди сажают растения при помощи машин, удобряют их химически, изменяют их биологически, вмешиваясь в ритмы созревания (в ожидание), когда, как, например, в Японии, сажают растения во вращающиеся ящики с искусственным освещением. Но, в сущности, всё это уже содержится в изначальном неолитическом жесте посадки растений, а именно в решении обернуть природу с присущими ей законами против самой природы, а тем самым не только сильнее утвердить человеческую экзистенцию вопреки природе, как в случае с охотой, но и заставить саму природу отречься от себя. Жест растениеводства – это могущественный и насильственный жест.

Поэтому благодаря жесту посадки растений человек со времен неолита живет в искусственном мире, то есть в тайге, которую по своим законам принуждают стать тундрой. Он экзистирует в тундре и против нее, и чтобы экзистировать, он превращает тайгу в тундру. Непросто заменить слова «тундра» и «тайга» словами «природа» или «искусство», ведь жест посадки растений настолько перверсивен по отношению к миру и экзистенции, он настолько выворачивает наизнанку человека и мир, а онтологические понятия стали до того запутанными, что мы больше не можем отличить данное от сделанного, природу – от искусства.

На экологическое движение нужно смотреть в этом контексте, то есть как на тенденцию, которая извне проникает в политику, чтобы ее запутать, а в обозримом будущем – и подорвать. Очевидно, что в случае с этим постисторическим движением речь идет о попытке спасти природу от загрязнения техникой (то есть от истории), а вместе с ней – и человека, тонущего в собственных экскрементах: иными словами – о том, чтобы направить историю в противоположном направлении. Но поскольку понятие «природа» теперь неясно, поскольку, например, бессмысленно считать, что камень натуральнее бетона, а минеральная вода – натуральнее кока-колы, это движение называет себя не романтически – «возвращением к природе», а структурно: «наукой о домашней связи» (oikos). Однако то, что оно фактически собой представляет, становится понятно по таким слоганам, как pitié pour nos forêts и sauvez la mer. Оно ратует за посадку деревьев (jour de l’arbre) и борется с красными водорослями. Чтобы радикально понять это движение, биологических и экономических аргументов недостаточно, и вместо этого нужно попытаться понять его экзистенциальную установку.

Это движение против превращения тайги в тундру, то есть против попыток валить и сжигать деревья, не прекращающихся со времен неолита. Поскольку из-за привычки и мифологизации существенное в жесте посадки растения было забыто, человеку непросто осознать, что экологическое движение – это вывернутый наизнанку жест посадки. Растениеводу нужна трава вместо деревьев – но не потому, что он хочет культуры вместо природы, а потому, что он хочет воссоздать природу, против которой он экзистировал в палеолите. Эколог же хочет деревьев вместо травы (или других продуктов техники) – но не потому, что он хочет культуры вместо природы, а потому, что он хочет воссоздать природу, из-за которой неолит боролся против природы. Растениевод валит деревья, чтобы высаживать травы, чтобы срывать травы, собирать жатву: он экзистирует по отношению к траве, и ему нужна трава, чтобы экзистировать. Эколог вырывает траву, чтобы посадить деревья, и смотрит на круговорот «дерево – трава – дерево – трава» со стороны – как существо, которое отныне экзистирует не перед лицом трав, а перед лицом собственной травоядности.

Это позволяет увидеть трансценденции, которые выражаются в каждом из этих жестов. Охота и собирательство – это жесты, которые трансцендируют жизненный мир, в котором находится человек. Это жесты, которые каталогизируют мир с помощью сетей, чтобы его поймать. Посадка растений – это жест, который трансцендирует охоту и собирательство за счет того, что манипулирует миром так, чтобы его можно было собрать. Экология – это жест, который трансцендирует посадку растений за счет того, что рассматривает ее извне, чтобы навязать ей «стратегию». Растениевод – это вывернутый наизнанку собиратель, а эколог – это растениевод наизнанку. Земледелец – это перевернутый номад, а эколог – перевернутый земледелец. Охотник доисторичен, земледелец – основатель и носитель истории, а эколог – постисторичен. Охотник создает каталог непредвидимого мира (сети). Земледелец принудительно упорядочивает мир (создает поля). Эколог рассматривает мир как домашнюю связь (как oikos). Трансценденция охотника содержательна, земледельца – формальна, эколога – кибернетична.

Жест посадки растений – это исторический жест. Он представляет собой драму, акт, действие (Agieren). Поэтому римляне называли поле ager, растениеводство – agricultura (ухаживающее действие). Этот жест постоянно менялся в ходе истории, и его метаморфозы столь значительны, что мы едва ли сможем осознать его изначальную форму. Но сегодня он начинает превращаться в свою противоположность, а именно в посадку деревьев, в экологию. Oikos – это противоположность Ager, будучи как раз не полем для действия, а полем поведения. В этом вывернутом наизнанку жесте субъект (актор) больше не противостоит субъекту, теперь он программист контекста отношений. Жест человека, призывающего проявить сострадание к лесам, вместо того чтобы их ненавидеть, – это жест перешагивания через историю. Итак, это один из тех жестов, которые указывают на экзистенциальный кризис: эколог экзистирует не так, как растениевод. Словом, теперь он экзистирует не политически, а экологически.

Тринадцатая глава

Жест бритья

Орудия парикмахера – миниатюрная версия орудий садовника, и поэтому их жесты можно сравнить. Если мы это проделаем, перед нами встанет несколько вопросов, которые при ближайшем рассмотрении позволяют глубже проникнуть в экзистенциальные проблемы настоящего. Например: является ли садоводство разновидностью косметического ухода, заботой о красоте человеческой кожи в широком смысле? Или же, наоборот, косметика – это разновидность садоводства, разновидность превращения естественного окружения человека в искусство? Иными словами, является ли газон разновидностью бороды, или борода – разновидностью газона (учитывая, разумеется, что на оба эти вопроса можно ответить утвердительно)? Другой пример: выступает ли жест садовника по отношению к газону жестом, меняющим природу (то есть выступает ли газон для садовника тем же, чем клиент – для парикмахера)? Или наоборот: жест парикмахера по отношению к бороде –