Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

это подравнивающий жест (то есть выступает ли клиент для парикмахера тем же, чем трава – для садовника)? Последний пример: поскольку оба жеста относятся к весьма и весьма проблематичному феномену моды, можно ли по косметической моде (например, по длине волос и бороды) судить о тенденциях в урбанистике (например, о тенденциях к субурбанизации и résidence secondaire), и наоборот: по модным тенденциям в урбанистике – о моде в косметической сфере, или же следует задействовать tertium comparationis, например Zeitgeist, «дух времени», или «материалистическую диалектику»? Такого рода вопросы, вызванные сходством между электробритвой и газонокосилкой, или же сходством между жестами подстригания бороды и кустов (можно сформулировать целый ряд подобных вопросов), в основе своей касаются сомнительности понятия кожи как той неопределимой ничейной земли, по которой определяют зону, пролегающую между человеком и миром. Тот факт, что бритье и садоводство можно понимать как дерматологические жесты, показывает, насколько кожа проницаема с обеих сторон и что, несмотря на свою проницаемость, она представляет собой барьер между человеком и миром.

Когда мы рассматриваем волосы бороды, оставшиеся в бритвенном аппарате после бритья, нам сложно удержаться от онтологической рефлексии. Волосы бороды в ходе жеста бритья поменяли свое онтологическое место; прежде они были частью моего тела, а теперь они – часть моей машинки. Но смена онтологического места характерна для жеста труда. «Трудиться» означает делать из вещи нечто другое: например, из чего-то естественного делать нечто искусственное. В соответствии с этим жест бритья следовало бы отнести к трудовым жестам. Впрочем, в случае с жестом бритья смена места относилась не к вещи, а к самому жестикулирующему; поэтому его нужно обозначить как труд над самим собой. Но едва это сделав, мы осознаем, что упустили сущность этого жеста. С одной стороны, о любом жесте труда можно сказать, что он меняет жестикулирующего, – например, жест изготовления башмаков делает жестикулирующего башмачником. Но в случае с жестом бритья речь всё-таки идет не о таком типе самоизменения. С другой стороны, существуют жесты, целью которых действительно оказывается изменение самого себя, например жест чтения или жест путешествия. Но в случае бритья речь идет не об изменении какой-то находящейся в мире вещи или изменении самого жестикулирующего, а об изменении кожи, отделяющей жестикулирующего от его мира. Стало быть, не о трудовом жесте в узком смысле и не о ритуальном жесте, а о таком, который располагается между трудом и ритуалом и который можно назвать дерматологическим жестом; или жестом косметическим, если мы всё еще способны расслышать в этом слове корень «космос».

Посредством бритья волосы бороды, которые прежде были частью моего тела, теперь стали частью машинки для бритья. Но поскольку тут мы имеем дело с дерматологическим жестом, то есть с таким жестом, который совершается на ничейной земле между человеком и миром, онтологическое преобразование волос бороды в ходе бритья оказывается проблематичным. С одной стороны, можно спросить, действительно ли волосы бороды были частью моего тела, не были ли они скорее выведены организмом, не отпав при этом, и не было ли целью бритья как раз завершить это выведение. С другой стороны, можно рассматривать бритвенную машинку как продолжение тела (если «орудие» определять как искусственный орган тела), и с этой точки зрения во время бритья волосы бороды не поменяли своего онтологического места. Они были просто перемещены на теле с одного места на другое, из-за чего всё тело целиком предстает неким аппаратом, которым манипулирует жестикулирующий. Наконец, можно отстаивать мнение, что изменение волос бороды в ходе бритья состоит в том, что они были перемещены из органического мира (тело) в механический (аппарат для бритья), и тогда возникает неразрешимая проблема задать органологию волос бороды из их структуры, функции и онтологического положения. Все эти трудности показывают, что при бритье речь идет о жесте, который располагается в неопределимой промежуточной сфере.

Если мы хотим преодолеть упомянутые затруднения, мы должны предоставить слово самому жесту. Только в этом случае мы избавимся от идеологических предрассудков вроде «я обладаю телом» или «я есть тело». Поскольку этот жест направляется на самого жестикулирующего, а тот выступает одновременно его агентом и пациентом, совершающий и одновременно претерпевающий его человек получает странный, недиалектический опыт. Такой человек узнает на опыте, как рука водит машинкой по коже и как, с другой стороны, кожу царапает машинка, но притом оба эти вида опыта не противоречат друг другу, как и в отношении субъекта к объекту. Именно это называется «пограничным опытом» (о котором в совсем ином контексте пытаются сказать мистики). Было бы легко, но неплодотворно отыскать физиологическое (например, неврологическое) объяснение подобному двойственному опыту. Потому что в этом жесте существенно не биологически объяснимое движение, но как раз экзистенциальная двусмысленность, когда одновременно действуешь и претерпеваешь действие. Если отнестись серьезно к этому аспекту, тогда мы сталкиваемся с феноменом боли.

Велико искушение упростить, заявив следующее: едва ощутив боль, человек перестает бриться. Значит, действие и претерпевание должны оставаться в равновесии, что можно было бы назвать пограничным переживанием, переживанием «кожи». Но мы знаем, что это утверждение неверно. Во-первых, бритье отличается от татуирования или пластической хирургии тем, что оно в принципе не болезненно, потому что не проникает глубоко в кожу. Бритье – это эпидерматологический, затрагивающий поверхность кожи жест, а боль при этом – не контролирующий горизонт, а несчастный случай. Во-вторых, человек вообще бреется, делает себе татуировки и подвергается пластическим операциям по мотивам, которые учитывают боль и готовы с ней мириться. Человек бреется, несмотря на риск причинить себе боль, но чаще всего ему удается этого избежать. Поэтому ясно, что феномен боли не может играть в этом жесте отграничивающей роли. И всё-таки ясно, что бритье и боль как-то взаимосвязаны.

Чтобы раскрыть эту взаимосвязь, мы не можем ссылаться на интенсивность боли, говоря, например, что чем сильнее боль, тем глубже жест из внешнего мира проникает внутрь того, кто вынужден претерпевать действие. Иными словами, бритье – это якобы поверхностный самоанализ, и в пользу этого говорит то, что в принципе оно не причиняет боли. Утверждать такое невозможно по разным основаниям, и опять-таки неврологические основания тут наименее интересны. Гораздо интереснее, что бритье – это противоположность самоанализа (даже с учетом зеркала, в которое человек смотрит во время бритья); что человек бреется не для того, чтобы познать себя, а для того, чтобы себя изменить (стать другим, не тем, кто он есть сейчас), и что оно может причинить боль, но не потому, что можно ошибочно глубоко проникнуть, а потому, что оно в сущности скрывает.

Мы подберемся ближе