Игла в квадрате - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

никогда прежде не была в этом доме. Да и Тоня с мужем здесь жили меньше года. Они бежали из небольшого шахтерского городка, в котором был обустроенный, с камином, каменный дом, крепко сбитое хозяйство с разными службами, и даже была маленькая коптильня, но в городке не стало главного – работы. И вот после долгих сомнений, поиска возможных покупателей, которых, понятное дело, трудно найти в малохлебном месте, после долгого торга тот знаменитый дом был продан за копейки, и прикатила Тоня с мужем в деревню, вольно раскинувшуюся среди холмов, богатую черноземом, а значит, в доме всегда будет еда. Вот только работать придется от зари до зари – чтобы на новом месте заново отстроить жизнь.

Тоня не задала мне вопроса, которого я ждала и больше всего боялась. Она сразу же начала греть воду для Ваньки, побежала за молоком к соседке – для меня. Виктор улыбался мне, но по тому, как улыбка, в конце концов, застыла у него на лице, я поняла, как много проблем я принесла в дом.

– Витя, я ненадолго. Может быть, до конца лета. Я привезла кое-какие деньги. Они ваши.

– Да не в этом дело! Ты видишь, тут еще конь не валялся. Надо все проводить – газ, воду. Корова у нас стельная. Молоко когда еще будет?!

– Я буду вам помогать.

– Да какой из тебя помощник?!

– Ну, по мере сил, конечно.

Они мне выделили закуток в дальней из двух своих смежных комнат. Закуток был отгорожен старым, видавшим виды шкафом. На противоположной стене, с другой стороны от нашего закутка, мерно и отчетливо отсчитывали время старинные часы, словно в нашем с Тоней далеком детстве – у добрейшего душой деда и нашей строгой бабки. Наверно, и бабка была не злой. Я помнила ее хуже, она ушла из жизни намного раньше деда. Казалось, время замерло и даже пошло вспять, – может быть, для того, чтобы дать почувствовать его протяженность, его необоримую значимость для всего сущего в этой жизни. Вот жили когда-то наши дед и бабка, жили неторопливо, не спеша, будто смакуя каждый отрезок времени и события, которые он вмещал, но главным в их жизни была любовь к детям и внукам – спокойная, добротная, несуетливая. И вот теперь Тоня с Виктором и я – со своим Ванькой. И снова эти мерные ходики. Теперь они отсчитывают наше время, вот только нет в нем ни размеренности, ни добротности, а все только суета да сплошная выморочность. Я покормила разоравшегося Ваньку, но переодевать не стала, решила, что сделаю это после купания. Вернулась Тоня, мы наспех перекусили и занялись ребенком. Он кричал, не переставая, все это время, словно почувствовал, что теперь можно и расслабиться.

– Я забыла, что они бывают такие, – сказала со вздохом Тоня.

Ванька затих в тазике, будто прислушивался к происходящему. Тазик был большой, алюминиевый, с таким, наверно, ходили когда-то в баню.

– Надо пупок помазать зеленкой, – заметила Тоня, – он еще не совсем зажил.

– Кажется, я ее выбросила вместе с пеленками.

– Как это выбросила?

– Мне было тяжело нести.

Тоня вздохнула.

– Ладно, завтра пошлем Виктора в аптеку.

– Тонь, что-то ты ничего не рассказываешь? Как Костя, как Танечка? – спросила я о детях с заискивающей интонацией.

– Таня сейчас у бабки живет – школу заканчивает. Не перевозить же ее сюда было. Она у нас умница, – сказала Тоня, подливая теплую воду в тазик. – Костик только из армии. Звезд с неба не хватает. Да в армии как раз такие и нужны. Да и что сейчас за армия! Ты-то как? – спросила она, немного помолчав. – Как же ты решилась? Сейчас время такое, что и при мужьях не очень-то разбегаются детей заводить.

– Я ни на что не решалась. Это Бог так решил. Сказал: хватит тебе примеряться к жизни, время начинать жить.

Я уже плохо соображала, о чем меня расспрашивала Тоня, я страшно хотела спать. Ваньке дала бутылочку с водой, он немного ее пососал и заснул. Но ненадолго. Всю ночь он кряхтел, попискивал, а то и вовсе заливался плачем, словом, пассажир оказался беспокойный. Я несколько раз вставала, брала его на руки и ходила, ходила по нашему закутку – вдоль свободной стены и окна – под мерное тиканье ходиков. Раз или два вставала Тоня. В общем, мы промаялись всю ночь. И судя по недовольному, слегка отекшему лицу Виктора, не выспался и он. В семь, выпив чая, он ушел на работу – на свою электроподстанцию, или как там она у них называется, а наш день завертелся, закрутился вокруг Ваньки, обеда, стирки, уборки и других бесконечных бабьих дел.

Всю первую неделю нам носила молоко Аленка – наша с Тоней племянница – с другого конца Баячивки. Иногда, а потом все чаще, трехлитровую банку с молоком приносил ее старший мальчик. Это молоко стало основной едой для всей нашей сборной семьи. Мы варили каши, делали творог – если молоко оставалось и прокисало, но такое случалось крайне редко. На второй неделе Аленка, ничего не объясняя, перестала снабжать нас.

– Тонь, может, давай покупать у нее будем?

– Еще чего! Перебьется! Забыла, как ее мать растили всем миром!

– Тонь, ну как она это может помнить? Ведь не ее, а Любашу растили всем миром.

– Ну да! Я как-то не подумала об этом, – нехотя согласилась Тоня.

Виктор мрачнел с каждым днем. При его крутом нраве, когда он не привык ничего повторять дважды, ему, наверно, приходилось трудно – терпеть меня и Ваньку, нарушивших разом всю его незатейливую жизнь, приходилось молчать, в то время как его переполняли такие понятные чувства. Да только и я не могла вытерпеть такую муку. А ведь я стала на редкость услужливой особой.

– Ребята, может, к какой бабульке меня подселите – за деньги, разумеется.

Мне было гадко самой, что при каждых непростых обстоятельствах я предлагала всем деньги, но что мне оставалось делать, если ничего другого я предложить не могла? А ведь и деньги не всегда срабатывали. По крайней мере, это был единственный способ не выглядеть навязчивой, сохранить свое лицо, что ли.

Виктор молчал в ответ.

– Тоня, нет сил у меня видеть, как мучается Виктор, – говорила я Тоне наедине.

– Не обращай внимания! Такой уж характер.

И все же еще через неделю, на следующий день после скромно отмеченного дня рождения Ваньки – ровно месяц прошел с того благословенного дня, как он появился на свет, – Тоня сама подошла ко мне и сказала:

– Вот ключи. Тут наши соседи