Игла в квадрате - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

Я страшно хотела спать, я не спала толком ни одной ночи с того дня, как родился мой мальчик. Он кричал днем и ночью, я остервенело совала ему пустышку, самую крошечную из тех, что нашла в аптеке, он так же остервенело (или это только казалось мне) выплевывал ее, и в нашем неравном поединке он одерживал свою первую маленькую победу надо мной. И в этом, я думаю, был определенный смысл, желание продемонстрировать нерадивой мамаше некую матрицу будущих отношений, дать бесплатный урок на будущее – победы над ребенком не может быть вообще – а лишь возможность худо-бедно к нему приспособиться. В те редкие часы после возвращения из роддома, когда он, наконец, обессиленный, забывался коротким сном, я не знала, что делать от счастья, – то ли пытаться заснуть самой, то ли начинать перестирывать гору пеленок, скопившихся за день, то ли бежать в магазин за молоком для себя или в аптеку за зеленкой, ромашкой, присыпкой – для малыша.

Вечером приходили родители, принимали эстафету, баюкали-тетешкали малыша, но в том, как они это делали – без души, без восторга, а лишь по необходимости, я чувствовала, насколько тягостна им вся эта ситуация. Возможно, они считали, что сейчас не самое подходящее время обзаводиться потомством: некогда могучая страна разваливалась на глазах, на карте мира уже гляделась пестрым одеялом, а новую – поди отстрой. Тем временем сестра вообще делала вид, что не замечает моего растущего живота. Позже она нанесла дежурный визит в роддом, поахала: «Какой же он маленький! Да неужели они такие бывают? Да как же ты справишься с ним одна?» – и на том удалилась, раз и навсегда обозначив свою непричастность к событию, словно рождение моего малыша каким-то образом могло вытеснить из ее сердца или сердца родителей (а я думаю, в этом и была главная причина) всеобщую проникновенную любовь к ее девочкам-близнецам или как-то иначе повредить им. Они и вправду были очаровательными созданиями, прелестными, безупречными, совершенными, словно ниспосланными для того, чтобы вознаградить всех нас за примерное поведение или дать понять, что именно таким оно должно быть. Только вот не оценила я высокой награды, не говоря уж о примерном поведении, захотела счастья лично для себя. Таким приблизительно смысловым подтекстом был окрашен наш с сестрой, да и с родителями, долгий внутренний диалог.

Вечером мама говорила великодушно: «Покорми малыша и попробуй заснуть, а я его уложу», – я ей была благодарна, шла в нашу с малышом комнату, валилась от усталости в постель, но заснуть не могла – впечатления дня густо роились в моей голове. Где-то к двенадцати я снова вскакивала к моему мальчонке – едва заслышав его тоненький писк. Я никак не могла взять в толк, почему в роддоме он всю первую от рождения неделю кричал, чуть ли не басом, так что все женщины в палате счастливо сообщали мне: «Твой кричит!» – счастливо потому, что не их дети кричали, а это означало – для них, по крайней мере, – что можно было продолжать с комфортом приходить в себя после пережитого стресса, в отличие от меня, потихоньку сходившей с ума. Вторую неделю – уже дома – мой мальчик перешел на писк, что почему-то внушало опасение нашей участковой врачихе. Я же себя успокаивала тем, что мой ребенок постоянным криком элементарно сорвал свой далеко еще не поставленный голосок.

Я взяла билет до Артемовска. В купе было холодно, очень холодно. Я ощущала бесконечное сиротство… Я сидела не раздеваясь – в куртке, джинсах, в теплом свитере, – я надела на себя много разных шмоток, чтобы не складывать их в сумку и чтобы мне было легче ее нести. Перепеленала ребенка – быть может, не очень умело. Я подсмотрела однажды, как это делала медсестра в роддоме, и старалась копировать каждое ее движение, но так лихо, как она справлялась с ним, обмывая сначала под краном, словно крольчонка, одной рукой, на второй он у нее возлежал, вполне вмещаясь в ее широкой ладони, при этом на лице у нее не отражалось никаких эмоций, а лишь усталость и равнодушие. Потом так же сноровисто, одним движением, она заворачивала его в тугой сверток… Ничего подобного у меня не получалось даже дома, а не то что здесь, в погромыхивающем вагоне, да и, признаться, я всегда боялась его уронить. В купе вагона я действовала хоть и неумело, но очень быстро – все-таки я боялась застудить мою кроху. Но даже в этой суматохе, развернув его, я в очередной раз ахнула, какие точеные, какие филигранные были у малыша пальчики и ноготки, – словом, Ювелир оказался виртуозом. Я покормила его, потом, улегшись на спину, пристроила у себя на груди. Это была его любимая поза, при которой он еще как-то соглашался засыпать. При этом кулек с моим неугомонным ребенком надо было слегка покачивать руками – подталкивать вверх, к подбородку, и, ухватившись за ножки, чуть-чуть тащить вниз, от лица, потом все сначала. Когда его дыхание выровнялось, я застыла и пролежала так довольно долго, боясь пошевелиться, – у меня затекли спина и ноги. Чуть позже я все-таки сняла его с груди, уложила в постель, подоткнув со всех сторон подушками, которые нашла в купе в количестве целых четырех штук. Сама же я легла на полку тетки – той самой франтихи, – да будь она благословенна! – на незастланный матрас (чувство брезгливости давно притупилось) и вытянулась: ужасно болела спина. Я долго искала позу, в которой бы боль меня отпустила.

Малыш проспал до самого утра, лишь однажды проснувшись для кормежки. Дорога действовала на него благотворно. «Будет великим путешественником», – думала я на грани бодрствования и забытья, продираясь сквозь дебри подсознания, выравнивая волей его такую трудную в самом начале судьбу.

И дело было даже не в том, что малыш родился без отца. В конце концов, у всех когда-то бывают биологические отцы, все дети наследуют чьи-то хромосомы, не говоря уже о том, что в первую очередь любой ребенок всегда сначала только мамин – такое вот биологическое неравноправие – и лишь потом… Да что об этом говорить! Потом будет потом. А жить надо сейчас, сегодня, вот в эту минуту. И продолжать верить в разумное устройство мира. И стараться не думать об отце. В конце концов, свое дело он сделал практически виртуозно.

Я же была унижена, оскорблена, растоптана, но я была все еще живая, и, более того, – рядом попискивало мое продолжение. Мне было двадцать восемь, и я еще