Игла в квадрате - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

«Они тебя ждут, – подумал я. – А я бы с удовольствием прогулялся по набережной с Ией».

– Тебя тоже ждут, – поставил меня на место товарищ. – Папа, мы уходим в город.

– Скоро и мы придем, – сказал папа. – На море шторм?

– Нет, тихо.

– Нужно погулять перед сном, – взял в руки бутылку папа. – Леван, ты еще лимит не превысил?

– Нет, – сказал папа Леван.

У двери я оглянулся, поймал взгляд Ии, полный отчаяния, смешанного с завистью, и сразу простил ей все. Хорошая девочка.

– Сухуми – это столица Абхазии? – спросил я Володю на улице.

– Нужно говорить «Сухум», – ответил Володя. – Конечно, столица.

– За нашим столом ни одного абхазца не было.

– Абхазы в Очамчире и Гудауте, – махнул рукой куда-то за спину Володя. – В горах, короче. Сухум – смешанный город.

«Сейчас даже белорусы в нем есть, – усмехнулся я. – Кстати, а как Володя попал в Минск?»

– Наш родственник – главный бухгалтер вашего университета, – сказал Володя. – Пойдем на троллейбус, вечер уже кончается.

С моей точки зрения, теплый сухумский вечер, напитанный запахами цветущих олеандров и магнолий, был в самом разгаре. Но хозяин здесь Володя, он знает, когда начинается и заканчивается вечер в Сухуме. Вот если бы еще умел готовить лобио…

– Анаида может, – сказал Володя. – У них лобио еще лучше, чем у нас.

– Пробовал?

– Конечно! В Сухуме сначала кушают лобио, потом знакомятся. У нас уже было лобио с родителями.

Меня резало слово «кушают». Я твердо знал, что кушают котики, люди – едят.

Я запрокинул голову и в очередной раз удивился яркому свету звезд. Здесь, на юге, звезды находились намного ближе к земле, чем у нас на севере. Да и количество их было значительно больше.

«Что сухумские физики делают лучше – изобретают атомную бомбу или варят лобио?» – подумал я.

– Конечно, лобио, – сказал Володя. – Бомба на работе, а лобио дома. Для себя делают.

– А Ия? – не сдержался я.

– Научится, никуда не денется. Ей ведь здесь оставаться, а не ехать в какой-то Минск.

Мы побежали к троллейбусу, подъезжающему к остановке.

К сожалению, жизнь была устроена по законам, нарушить которые не могли даже такие уникумы, как я или Володя. Можно было лишь попытаться это сделать.

Вера Зеленко

БЕСЦЕННАЯ И ГРУБАЯ ЖИЗНЬ

Вера Викторовна Зеленко родилась в 1956 г. в Москве, спустя два года вместе с семьей переехала в Минск. В 1979 г. окончила механико-математический факультет Белорусского государственного университета, работала программистом на больших вычислительных машинах. В постперестроечное время переучилась на финансиста, работала главным бухгалтером. Параллельно начала писать прозу. В 2006 г. в журнале «Неман» вышла ее первая повесть «Жить легко». В 2007 г. там же напечатана повесть «Монтенегро». В 2014 г. «Неман» опубликовал первый роман прозаика – «Не умереть от истины», а в 2020 г. следующий роман – «Под куполом карнавала». Увидели свет и отдельные книги автора: «Время ничего не значит», «Не умереть от истины», «Благопристойная жизнь». Рассказ «Родня» – о переломном моменте в жизни главной героини, о родне, ее приютившей, об истоках мироощущения некогда маленькой девочки, о крепкой связи повзрослевшей героини с людьми ее рода и землей, этот род породившей. В широком же смысле повесть рассказывает о людях труда, всегда и везде являющихся солью земли нашей. В поисках места обетованного, где бы героиня могла в радости подрастить своего двухнедельного сына, не думая ежеминутно о предавшем их отце малыша, не испытывая дискомфорта от равнодушного отношения близких людей, она интуитивно возвращается на ту землю, которая никогда не была по-настоящему ее, но из которой идут ее корни. И хотя родня очень разная, подчас весьма далекая от идеальных представлений о правильных отношениях, героиня мало-помалу излечивается от своей тоски, она снова готова жить. Ведь главный урок, который ей преподнесли родные люди, в том и состоит, что жизнь ценна сама по себе. Порой она груба, малопривлекательна, иногда и вовсе уродлива, но это самый бесценный подарок Всевышнего. И отдельные, постоянно ускользающие, но всегда живые и тонкие наблюдения главной героини, неожиданно вторгнувшейся в самую гущу народной жизни, возможно, отчасти объясняют подоплеку надвигающейся беды.

Родня

Это было даже не бегство. Это была полная капитуляция. Признание собственной несостоятельности по всем жизненным позициям. Я даже не была уверена в том, что последние дни действовала вполне осознанно. Во всяком случае, в том, как я собирала ребенка, рвала какие-то старые простыни, складывала их в пеленки, двумя-тремя швами варганила детские распашонки, запасалась молочными смесями и бутылочками на последние деньги, а потом, истратив все до последней копейки, без тени колебания забралась в родительский тайник и вытащила пятьсот долларов, – в этом не было никакого дальнего прицела, а тем более злого умысла. Я действовала почти неосознанно, как по течению не слишком ровного сна, и в этом было лишь одно желание – истребить в себе неутихающую боль, убежать, спрятаться, оградить себя и ребенка от каких-либо посягательств на наше достоинство, на наше право жить и распоряжаться собой по своему усмотрению. Я никому не мстила – я убаюкивала собственное одиночество, свою отдельность, свое право строить жизнь по своему разумению. Я даже не успела дать моему мальчику имя – я постоянно мысленно меняла имена и всякий раз, остановившись на одном из них, начинала вдруг думать, что лишаю его тем самым прекрасного будущего. Просто не было в них некой сочности, некой пружины, которая, разжавшись, сотворила бы благословенную судьбу. Я примеряла Диму и Дениса, Никиту и Антона, они мне нравились своим мягким звучанием, но именно поэтому я и отвергала их – они не отражали моих завышенных ожиданий, они не отражали тех черт, которые я пыталась волевым решением привнести в характер и судьбу моего сына.

Я вскочила в поезд «Минск – Симферополь» в последний момент, все еще до конца не веря, что это может произойти. И только слабое попискивание в нагрудном рюкзачке моего малыша как-то проясняло мое сознание. Тяжелую сумку, в которой было собрано все для ребенка, – мои же вещи все были на мне – помог втащить в купе проводник, толстый усатый дядька со свирепым лицом, но, видно, с добрым сердцем.

– Кто ж с таким малым дитем путешествует в наше время? – только и сказал он.

Вагон был пустой, грязный, громыхающий. В купе уже сидела лет пятидесяти франтиха, расфуфыренная в пух и прах, но и она сбежала через полчаса, за что я