Игла в квадрате - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

3

Странно, но прислуживать бандитам графу было нетрудно. Изо дня в день он пересказывал им «Утопию» Томаса Мора. Стоит в море остров в двести миль длиной, есть на нем пятьдесят четыре города. Все жители острова по два года проводят в деревне, где пашут поле, выращивают скот, заготавливают дрова, пекут хлеб и делают вино для горожан. Выбирают они себе начальников – филархов, и под их мудрым присмотром живут в согласии и справедливости. Одеваются люди просто, работают шесть часов, спят восемь, а свободное от работы время посвящают наукам. Те, кому не поддается наука, играют на музыкальных инструментах или в шахматы. Добродетельной у них считается жизнь по законам природы, и духовные удовольствия почитаются выше телесных. Есть у них рабы из тех, кто совершил позорный поступок или был осужден на смерть в чужих городах. Прислугой нанимаются бедные люди из других стран, потому что плохая жизнь на острове все равно лучше хорошей на родине. Жена у утопийцев всегда одна. Перед женитьбой они показывают молодых друг другу голыми, и прелюбодеяние у них тяжко карается. Воюют они только за справедливость, защищая свои границы, мстя за обиду или помогая друзьям. Не брезгуют они подкупом, выплачивая большие деньги за измену или убийство вождей среди врагов.

– Разделяй и властвуй! – закончил очередную проповедь граф.

Сверху ударила сильная струя. Бык поленился слезать с нар, мочился чуть не на голову графу. Старик вытер брызги с лица. Он все мог высказать хамскому отродью, но не счел нужным.

На второй день после его появления в костеле забрали офицера. Уходя, он остановился в дверях, обвел взглядом соседей, привставших с мест, задержался на графе.

– Золотая свинья? – подмигнул он. – Все мы свиньи на заклании. Выживут вот только эти.

И вышел, шатаясь, но с высоко поднятой головой.

– Расстреливать повели, – лениво сказал Бык.

– Все одно не жилец, – поддакнул кто-то из подельников. – С отбитыми легкими долго не проживешь.

Бандиты, с которыми сидел граф, грабили и жгли окольные хутора. Но за себя они не переживали.

– Выпустят, – мотал кудлатой головой Бык. – Где они свидетелей наберутся? Потом – нас воспитывать надо. Вот графа уже никак к новой жизни не приспособишь, а нас можно. Жратвы здесь мало… С хорошей жратвой отчего не посидеть…

На допросы никого из них не вызывали, о графе тоже забыли.

– Что, сиятельство, завтра на расстрел поведут? – пугал Бык. – Комиссары наведут порядок. Мы для них мелочь, не графы какие-нибудь. Скажи, много у тебя было? Ну, таких, для удовольствия?

Граф не слышал. С того дня, как его вывезли из охотничьего замка, смысл в жизни исчез. Его и раньше не много было, смысла, теперь он пропал вовсе.

Молча смотрел с высоты на узников распятый Езус. Храпели, ругались, ворочались на нарах люди. Запах отхожего места впитывался в кожу.

Сверху спускалась нога в валенке, била по затылку:

– Давай по-хранцузски…

* * *

Через две недели графа под охраной красноармейцев вывезли на границу и передали полякам. Перед этим его заставили подписать много документов, смысл которых был ему непонятен. Передавали его в шубе и валенках, все честь по чести.

Единственное пожелание графа – проститься с пани Конопацкой – удовлетворено не было, потому что пани, как объяснили графу, отбыла в неизвестном направлении.

В этот день бушевала метель, не видно было в снеговой круговерти городов, замков, пущи, и только фигуры военных качались на перроне, как привидения.

Через год граф умер в Варшаве.

Сама его пани за всю жизнь ни разу никуда не выехала из Першая. Редким гостям она показывала альбом со снимками, обращая их внимание на отличие Тышкевичей от Радзивиллов.

– Посмотрите, какие длинные носы у Радзивиллишков – и какие аккуратные у Тышкевичей!

И уж совсем немногим из них довелось увидеть своими глазами телеграмму в два слова: «Золотая свинья».

Лобио

1

В Сухуми я остановился у своего однокурсника Володи. Точнее, он учился курсом младше меня на филфаке минского университета, но мы жили в одной комнате в общежитии, и нас можно было считать однокурсниками. Преподаватели и предметы те же, на занятия только ходим врозь.

Володя встретил меня в аэропорту.

– Будешь жить у моей бабки, – сказал он. – У нее целый дом свободный, ты на втором этаже, она на первом.

– Абхазка? – спросил я.

– Мингрелка, но по-русски говорит плохо. Вам, впрочем, говорить не надо, жестами объяснитесь.

– А деньги?

– Какие деньги? – удивился Володя.

– За квартиру.

– Мне отдашь. А мы их пропьем. Это же курорт!

Я в курортах разбирался слабо и пожал плечами.

Мы приехали на такси к бабке. Судя по надсадному реву мотора «Волги», дом был где-то высоко в горах.

– Далеко от моря? – спросил я Володю.

– Рядом, – ответил он. – В гору метров триста, не больше.

– А ты где живешь?

– В Синопе! – гордо сказал Володя. – То же самое, что и в центре города, только лучше. У нас медицинский пляж.

– Какой пляж?

– Песчаный. А дома сталинские. Мой предок – физик-ядерщик. Трехкомнатная квартира.

Я с уважением посмотрел на него. Физиковядерщиков я не встречал, но знал, что это полубоги вроде Геракла. О них нам рассказывали на лекциях по древнегреческой литературе.

Бабка Володи оказалась ветхой старухой с живыми глазами, внимательно меня изучающими. Она не говорила, лишь кивала и показывала рукой, куда надо идти.

«Надо же, у нас есть люди, не знающие русского языка! – удивился я про себя. – Как ее назвал Володя?»

– Мингрелка, – сказал он. – А звать Манана.

– Выходит, ты тоже мингрел?

– Частично. Мать у меня русская.

– Понятно, – сказал я. – Среди мингрелов знаменитости есть?

– Конечно, – напыжился Володя. – Берия.

– Сам Берия?! – поразился я.

Для меня это было новостью, я думал, он грузин, как и Сталин.

– В Сухуми много мингрелов, – сказал Володя. – Здесь наша историческая среда обитания.

Он сказал – наша.

– Обезьяны тоже у вас?

Я где-то читал, что из обезьянника под Сухуми в горы выпустили обезьян для размножения в природе. Для них горы тоже должны были стать естественной средой обитания.

– Говорят, передохли, – пробурчал Володя. – Зимой здесь холодно. Устраивайся в любой комнате на втором этаже, и пойдем ко мне.

– Зачем? – спросил я.

– Познакомимся, перекусим. Ты же голодный?

– Немного, – кивнул я.

Бабка что-то сказала по-мингрельски.

– Предлагает перекусить, – сказал Володя.

– Ты знаешь мингрельский?! – удивился я.

– Немного, – махнул рукой друг. – Будем перекусывать?

«А чем этот перекус отличается от того, что у Володи?» – подумал я.

– Здесь надо выпить, – вздохнул Володя. – У Мананы крепкая чача.

Бабка, несмотря