Праведники / грешники русской смуты. Книга 1. Самоубийство империи: Террористы / министры - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

class="p1">– Рада вас видеть, дорогой Жермен, – мадам назвала его по-домашнему, по имени. – Но месье Тургенев очень плохо себя чувствует. Не хотела бы вас огорчать, но, боюсь, с ним невозможно будет повидаться.

Все это было сказано ровным, спокойным тоном. И потом, гораздо тише:

– Ему уже кололи морфий…

Что это? В больших, выразительных, но всегда бесстрастных глазах Полины Виардо таились слезы, и, кажется, давнишние…

– Мадам, я должен повидать господина Тургенева. Это его пожелание. Прочтите.

Гость протянул Полине исписанный дрожащим карандашом листок.

Из последнего письма Ивана Сергеевича Тургенева Петру Лавровичу Лаврову от 1(13) июня 1883 года: «Так как мне в последнее время словно полегчило и я стал способен если не говорить, то хоть слушать – то не будете ли Вы так добры, не попросите ли Лопатина зайти ко мне когда ему вздумается (если хотите, конечно, и Вы с ним) – и я бы очень ему порадовался»[7].

Из письма Германа Лопатина Семену Афанасьевичу Венгерову, 17(30) июня 1906 года: «…Я застал его [Тургенева] в ужасном уже состоянии. <…> Он не сказал мне даже того, для чего нарочно призывал меня к своему смертному одру, так что я даже не узнал и не догадался, о чем он желал поговорить со мною, но отложил до безболезненного момента и более свежей головы»[8].

Из бесед с Германом Лопатиным.

«Тургенев, – вспоминал Лопатин, – корчился от боли. <…> Ему только что впрыснули морфий, и он должен был заснуть. Увидев меня, Тургенев обрадовался. – Я не могу говорить сейчас, – сказал он, – но мне необходимо увидеть Вас еще раз и переговорить с Вами.

Я хотел что-то сказать, но Иван Сергеевич остановил меня. – Молчите, молчите, – сказал он, – дайте мне договорить, а то я сейчас засну. Вы приедете еще раз ко мне непременно»[9].

Но эта встреча Лопатина с Тургеневым оказалась последней. Через три месяца Тургенев умер. Что хотел он сказать Лопатину и почему именно ему порадовался бы в своих предсмертных мучениях и тоске – осталось тайной навечно.

Итак, кто же этот Герман Лопатин, беседа с которым могла скрасить последние, поистине ужасные дни жизни властителя дум старосветской русской интеллигенции?

Перечень фактов биографии этого человека производил впечатление на вольнодумных художников и писателей, вчерашних студентов и курсисток, и даже на прошедших тюрьму и ссылку беглых деятелей революционного подполья – словом, на всю ту публику, которая составляла разбросанный по Европе мир русской эмиграции. Пять арестов, пять побегов (два неудачных, три успешных). Нелегальный вывоз из России – а проще сказать, похищение из-под носа у жандармов – ссыльного Петра Лаврова и попытка вызволения Чернышевского, хотя и неудачная.

Но не только эти деяния привлекали к Лопатину восхищенно-уважительное внимание русских эмигрантов и их единомышленников в России. Главный магнит заключался в свойствах его личности, его характера. В нем не было ни амбициозности, ни доктринерства, ни взвинченного фанатизма, столь часто встречающихся в среде политических изгнанников. Он ни над кем не стремился властвовать, не призывал других, а делал сам. Он не терпел лжи во спасение, с которой привыкли мириться русские интеллигенты; он был правдив. Он производил впечатление человека последовательного, вдумчивого, решительного, не разъедаемого сомнениями (если сомнения и были, то он умел скрывать их). Словом – он был силен и целен. И этим придавал всему русскому оппозиционному общественному движению некую весомость, нравственную солидность. Ему невольно хотелось доверять – и верить, что будущее за такими, как он.

Счастливец

Герман Александрович Лопатин по обстоятельствам своего рождения и детства мог бы почитаться счастливцем. Начать с того, что он был первым в старинном приказно-священническом роде Лопатиных, кому привелось родиться во дворянстве. Его отец, Александр Никонович Лопатин, сын титулярного советника («обер-офицера», как он сам писал в официальных бумагах), окончил в 1834 году Казанский университет, за десять последующих лет дослужился до коллежского асессора и вместе с этим чином получил права потомственного дворянства[10]. Всего через несколько месяцев после этого события, 13(25) января 1845 года, супруга Александра Никоновича, Софья Ивановна, разрешилась от бремени. Первый мальчик, родившийся в семье Лопатиных (двухлетняя дочка Оленька уже топала ножками по комнатам асессорской квартиры), был наречен Германом. Имя мужественное, вполне соответствовавшее облику и характеру младенца. С первых дней жизни он отличался крепостью, силой, здоровьем. С возрастом к этому добавились очевидная красота внешности и твердость мужского характера.

Как можно не гордиться таким сыном? Родители, безусловно, гордились. Да и вообще их семейная жизнь складывалась на редкость благополучно. Александр Никонович ко времени получения дворянства и рождения старшего сына занимал престижную должность инспектора Нижегородского Александровского дворянского института. Через пять лет был переведен в Ставрополь, где продолжал продвигаться в чинах. В 1860-х годах он – статский, затем действительный статский советник, управляющий губернской Казенной палатой: чин и должность генеральские. Дети растут – как на подбор. Сыновья – Герман, Всеволод, Николай, Сергей – красавцы, богатыри. Дочери – Ольга, Вера, Надежда, Любовь – красавицы и умницы. Особое внимание – Герману. Удивительная цельность его характера все заметнее дополняется академическими талантами. Летом 1861 года он оканчивает Ставропольскую гимназию – и не просто, а триумфально: получает золотую медаль. Что ж, надо спешить к новым успехам – ехать в Петербург.

В 1862 году Герман Александрович Лопатин, дворянин, исповедания православного, зачислен студентом по физико-математическому факультету Императорского Санкт-Петербургского университета. Четыре года обучения – вполне успешны и как будто бы ничем не примечательны. Но тут-то в жизни Германа Лопатина и созревает решительный перелом.

Годы его обучения в университете – 1862–1866 – время в истории России особенное. Годы долгожданных реформ и великих перемен. Годы, породившие новый тип людей, новое понятие – «шестидесятники». Годы романтических порывов и мучительных раздвоений российского общественного сознания. У начала этого краткого, но судьбоносного периода – освобождение крепостных крестьян: манифест, подписанный императором Александром Николаевичем 19 февраля 1861 года и оглашенный во всех православных храмах Российской империи пятого марта, в день Прощеного воскресенья. «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного»[11]. Засим – время надежд и разочарований, поисков этого самого общего блага и столкновений с тяжкой косностью сословно-государственной машины. У финальной черты – выстрел Дмитрия Каракозова, прогремевший пред воротами Летнего сада 4 апреля 1866 года, выстрел, направленный на царя-освободителя, но поразивший историческое будущее России. В ответ на слова императорского манифеста – иные речи: «Отчего любимый мною простой народ русский, которым держится вся Россия, так бедствует? Отчего ему не идет впрок его безустанный тяжелый труд, его пот и кровь, и весь-то свой век он работает задаром? Отчего рядом с нашим вечным тружеником – простым народом: крестьянами, фабричными и заводскими рабочими и другими ремесленниками, живут в роскошных домах-дворцах люди,