Праведники / грешники русской смуты. Книга 1. Самоубийство империи: Террористы / министры - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

значимого 1870 года? А вот какая: освобождение Чернышевского, содержавшегося в Александровском заводе Нерчинского округа. В декабре Лопатин возвращается в Россию с документами на имя Николая Любавина (того самого). После недолгого пребывания в Петербурге отправляется в Сибирь, в Иркутск. Это дерзко: как вложить голову в пасть льва. После феноменального успеха с Лавровым – почему бы не попробовать?

Но на сей раз удача не сопутствовала Лопатину. О его планах знали многие эмигранты, поэтому узнали и в Третьем отделении. Жандармским офицерам Восточно-Сибирской губернии было направлено указание: усилить бдительность. В Иркутске господин Любавин был задержан как подозрительный, а вскоре установлено его подлинное имя. Чернышевский был переведен из Александровского завода в еще более труднодоступный Вилюйск. Неизвестно, чем закончилась бы для нашего героя эта история, если бы не бесконечные российские расстояния, да не тягомотная отечественная бюрократия. Пока шла переписка между Иркутском и Петербургом, пока генерал-губернатор Синельников сносился с шефом жандармов Шуваловым и министром внутренних дел Тимашевым, у арестованного Лопатина было много времени для самостоятельного устроения своей судьбы.

Надо сказать, что и тут отношение к нему сложилось особенное, сочувственное – и со стороны иркутского общества, и со стороны арестантов, и со стороны тюремной охраны. Обаяние Лопатина подействовало даже на старого служаку генерал-губернатора Синельникова, бывшего главноуправляющего тюрьмами России. Во всяком случае, они беседовали не раз, и, по-видимому, достаточно доверительно. Об этом свидетельствует письмо арестанта губернатору, которое начинается словами: «Ввиду того участия, с которым Вашему Высокопревосходительству угодно было отнестись к моему настоящему положению…» и заканчивается: «Я надеюсь, что мое настоящее письмо есть само по себе такое ясное свидетельство моего уважения к Вам…»[16]

Примечательно, что это письмо было написано уже после двух неудачных попыток побега. Первый раз Лопатин бежал из тюрьмы – иркутской гауптвахты, – но был быстро настигнут и едва не убит при задержании. За этим последовало не наказание, не ужесточение режима, а наоборот: освобождение под гласный надзор с правом работы. Несколько месяцев Лопатин жил в Иркутске свободно и даже служил ревизором в Контрольной палате. Вторая попытка побега – почти удачная и поистине остросюжетная. В одиночку на лодке по Ангаре тысячу верст до Енисея, с отсиживанием в медвежьей тайге, по комариным, совершенно безлюдным местам… От города Енисейска – еще семьсот верст трактом до Томска. В Томске беглец был задержан и опознан. В Иркутск возвращен в кандалах. Но и после этого довольно скоро тюремный режим Лопатину был смягчен. А на воле нашлось достаточно желающих помочь в организации нового побега. Летом 1873 года подследственный Лопатин бежал прямо из помещения судебной канцелярии, куда был приведен на допрос. Третья попытка оказалась успешной. Через несколько месяцев он снова в Париже.

Апостольский посох или кинжал ассасина

Следующие шесть лет – самый спокойный, мирный период в жизни Германа Лопатина (не считая детства, конечно). Среди эмигрантов, среди «передовой» молодежи на родине он – человек-легенда. Его друзья и покровители – корифеи мирового социалистического движения Карл Маркс и Петр Лавров. Лавров с 1873 года стоит во главе издаваемого группой русских эмигрантов журнала «Вперед!». Лопатин становится его сотрудником. Деньги на издание журнала, а с 1875 года и одноименной газеты дают жертвователи; один из главных жертвователей – Иван Сергеевич Тургенев.

Лавров познакомился с Тургеневым тогда, когда Лопатин считал дни заключения после второго иркутского побега. Теперь автор «Исторических писем» устроил знакомство своего избавителя от кадниковской ссылки с автором романа «Новь». Когда состоялась первая встреча Лопатина с Тургеневым – точно неизвестно, но не позднее февраля-марта 1874 года: в письмах, датированных 26 февраля и 17 марта, Лавров спрашивает Лопатина, виделся ли тот с Тургеневым в связи с делами журнала «Вперед!»[17]. Возможно, уже тогда, при первых встречах, Лопатин поделился с Тургеневым замыслом создания в Париже русской общественной библиотеки, которая могла бы стать объединяющим центром для многочисленных русских, живущих во Франции. Идея, во всяком случае, принадлежала Лопатину, а осуществлена она была годом позже.

В Париже обитало немалое количество русских студентов и курсисток – на вполне легальных основаниях, с согласия русского правительства. Дабы придать своему начинанию образ политической нейтральности, инициаторы нарекли библиотеку вполне лояльно: «Русская читальня для неимущих студентов». В конце января 1875 года почтальоны разносили по адресам известных русских парижан пригласительные билеты от имени Тургенева на «литературно-музыкальное утро», цель коего – сбор средств для учреждения благотворительной читальни. 15 февраля в квартире Виардо собралось великолепное общество, цвет русско-парижской интеллигенции. Звучало чудесное пение Полины Виардо; Глеб Успенский читал фрагменты своих произведений; сам Тургенев артистично озвучил перед публикой рассказ «Стучит». Затаившись в углу, набрасывал летучие зарисовки с натуры Константин Маковский; Марк Антокольский сверкал огненными глазами; мелькала среди гостей темная шевелюра Ильи Репина. Собрание почтил своим присутствием посол Российской империи, ветеран Крымской войны, одноглазый князь Николай Орлов. Лопатина среди гостей не было: не мог беглый ссыльный оказаться в одном обществе с послом государя императора.

Средства – две тысячи франков – были собраны; помещение для библиотеки подыскано (разумеется, в студенческом Латинском квартале); книжное собрание составлял сам Тургенев. Занимался ли Лопатин в дальнейшем делами общественной читальни? Свидетельств этому найти не удается. Конечно, бывал там. Но его влекли другие начинания.

Если мысль об основании библиотеки Тургеневу подсказал Лопатин, то проект составления сборника стихотворений русских политических вольнодумцев, быть может, явился ответной подсказкой Тургенева Лопатину. Этот сборник вышел в 1877 году в Женеве. Полное его название «Из-за решетки. Сборник стихотворений русских заключенников по политическим причинам в период 1873–1877 гг., осужденных и ожидающих „суда“». Представлены в нем были стихотворения Феликса Волховского, Николая Морозова, Митрофана Муравского, Сергея Синегуба и других известных и безвестных «врагов самодержавия», общим числом – четырнадцать. О художественных достоинствах этой поэзии мы распространяться не будем – они не особенно высоки. Впрочем, художественность не интересовала ни составителя, ни читателей сборника. Для них были важны судьбы авторов, а в этих судьбах – жертвенность.

В своем предисловии к сборнику Лопатин писал: «Им полагается другой крест – Христов. И они несут его усердно и честно, ибо знают, что этот крест был одним из могущественнейших орудий завоевания Христом половины мира». И далее: «В великие исторические моменты… поэт бросает лиру и хватается за меч, за кинжал, за перо памфлетиста, за апостольский посох и грядет на служение идеалу, не только словом, но и делом. <…> Поэтому, если бы в русской революционной среде явился поэт даже с такими творческими силами, как Гёте или Шекспир, то и тогда, не переставая быть тем, что он есть, этот поэт предпочел бы толковать с крестьянами о разных прозаических материях агитационного характера, или не менее прозаично страдать и умирать правды ради, чем волновать сердца „культурного“ общества и гуманизировать их подцензурной поэзией»[18].

В этом предисловии, которое можно рассматривать как кредо автора (ему, заметим, идет тридцать третий год), удивляет сочетание классических