Праведники / грешники русской смуты. Книга 1. Самоубийство империи: Террористы / министры - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

ренегата Тихомирова и предателя Караулова и содержит в себе много несообразностей. Одна из них заключается в несоответствии характера Лопатина той роли, которая ему приписывается. Трудно представить Германа Александровича действующим лицом сюжета, в финале которого труп жандармского подполковника с размозженным ломами черепом валяется в ватерклозете. Во всяком случае, на суде в 1887 году он отвергнет все обвинения, связанные с убийством Судейкина, и будет отрицать участие в террористической деятельности «Народной воли».

Дегаевская история свидетельствовала о глубокой деморализации революционных кругов. В таких условиях попытки реанимировать «Народную волю» были обречены на неудачу. Вообще странно, как Лопатин с его бесспорной нравственной чуткостью мог ввязаться в это безнадежное и нечистое дело. В террор он никогда не верил. Конспиративной деятельностью не занимался. Он вообще привык ходить прямыми путями и смотреть опасности в лицо. А тут в любой момент нужно было ожидать, что враг подкрадется сзади…

Так оно и случилось. 6 октября 1884 года Лопатин был арестован на Невском проспекте. Агенты полиции напали на него сзади, крепко схватив за руки и за шею. В карманах его пальто лежали листки папиросной бумаги, на коих мелким почерком были записаны десятки имен действительных или потенциальных участников народовольческого подполья. Он думал, что успеет уничтожить их в случае опасности. Он так никогда и не узнает, что причиной его ареста послужили предательские показания соратника – Василия Караулова.

Арест Лопатина и обнаружение при нем списков народовольцев означали полный и бесповоротный разгром революционного подполья. Для самого Германа Александровича арест стал конечной точкой первой части его биографии. Вдохнуть воздух свободы ему будет дано только через двадцать один год.

Узник воли

Вторая часть биографии Лопатина представляет собой эпилог первой. Правда, эпилог долгий.

Сначала два с половиной года в Доме предварительного заключения. Затем – закрытый судебный процесс. Никакой публики, никакой гласности. Даже стенограмма процесса не сохранилась. Только стены Петербургского военно-окружного суда, каменные лица судей да скамья подсудимых, на которой – двадцать один человек. Из знаменитостей – один Герман Лопатин. Поблизости от него – Конашевич и Стародворский, участники убийства Судейкина, еще Якубович. Остальные – люди, Лопатину мало знакомые. Обвинительное заключение было оглашено 26 мая, приговор вынесен 5 июня 1887 года. Лопатин признан виновным в попытках организовать деятельность преступного сообщества террористов и приговорен к смертной казни. Государь император Александр Александрович заменил смерть бессрочной каторгой. Отбывать ее было высочайше повелено в тюрьме Шлиссельбургской крепости. Там, в одиночной камере, – восемнадцать лет.

Сохранилось несколько стихотворений, написанных Лопатиным в крепости. Вот одно из них, датированное 1 мая 1900 года (кто бы мог тогда подумать, что Первомай станет главным государственным праздником в государстве победившей революции):

ВЕСЕННИЕ МУКИ

За стеной высокой буря завывает.

На просторе вольном озеро бушует.

Громко плещет в камни буйною волною,

В небе мчатся тучки, манят вдаль с собою…

Ах, порхнуть бы через стену легкой пташкой;

Ах, нырнуть бы через реку бойкой рыбкой;

Ах, мелькнуть бы меж кустами резвым зайцем;

Ах, исчезнуть бы из виду сизой дымкой;

Распрощаться бы навеки с тесной клеткой,

С ледяною атмосферой безучастья;

И припасть бы вновь с сыновней лаской

К теплой груди матери-природы!

Я к земле сырой приник бы жарким ликом,

Я б лежал ничком с простертыми руками.

Я б лобзал траву горячими устами,

Надрывался бы от страстных я рыданий![19]

События 1905 года в последний раз круто изменили судьбу Лопатина. За манифестом 17 октября последовало помилование для государственных преступников. Когда Лопатин увидел свободу, ему шел шестьдесят первый год. На фотографии, сделанной сразу после освобождения, – человек изможденный, но бодрый, даже моложавый, упрямо глядящий вперед. На фотографиях последующих лет – широкогрудый старик с окладистой белой бородой, в очках. За очками угадывается все тот же прямой, открытый взгляд.

Он вышел на волю, он был встречен единомышленниками и уцелевшими друзьями как воскресший из мертвых. Но встреча – миг, а жизнь, даже после смертного приговора, – дело долгое. Каково это: быть ввергнутым в многоголосие жизни после стольких лет однообразного, каждодневно повторяющегося строя тюремных звуков! Несгибаемый Герман включается в эту симфонию. Переводит письма Маркса и Энгельса, публикует их в журнале «Минувшие годы», под обложкой которого пытались объединиться народники и марксисты, либералы и богоискатели. Участвует в попытках создания новой общественно-политической газеты – но безуспешно. Время летит слишком быстро для человека, проведшего 21 год в одиночке. Двенадцать месяцев прошло после его выхода на свободу, а революция угасла, читатель не хочет политики, вожди партийных воинств перегрызлись… На душу Лопатина наползает усталость. Как человек, проснувшийся после многоголетнего летаргического сна, по видимости еще молодой, он начинает стремительно стареть, наверстывая проведенные вне возраста годы.

Из письма Лопатина сестре 2 мая 1909 года: «Телом я, конечно, здоров и силен (головокружение, печень и т. п. – чистые пустяки). Но моя неописуемая неработоспособность. Мой неодолимый страх ко всякому почину, даже в пустяках, заставляющий меня нуждаться в чужой опеке, мое вечное недовольство собою, вечное мучительное самоугрызение, не ведущее к исправлению, – все это болезнь, и очень мучительная»[20].

В России становилось тяжко и снова веяло шлиссельбургским ветром. В 1908 году бывший пожизненный арестант получил (не без полицейских мытарств) разрешение на выезд за границу. Еще пять лет Европы. Живя за границей, Лопатин участвовал в деятельности партии эсеров, но как-то странно. К нему относились с подчеркнутым уважением, но не слушали. Он не мог не видеть, что новые поколения революционеров руководствуются в своей деятельности не его принципами, а заветами Нечаева и наследием Дегаева. Новое издание нечаевщины-дегаевщины – дело Азефа, потрясшее партию эсеров в 1908–1909 годах, – показало со всей ясностью: революция идет не по тому пути, о котором мечтали Лавров, Даниельсон, Любавин…

Как будто в насмешку над революционерами Бог сотворил Евно Фишелевича Азефа (варианты: Азев, Азиев) таким же по внешности мерзким, какими были и его дела. Вот вам знак, смотрите: человек, на котором отпечатаны зло, порок и предательство. Но не увидели, не захотели увидеть. Секретный (и высокооплачиваемый) агент Департамента полиции пять лет возглавлял Боевую организацию эсеров, деяния которой мы узрим во Втором круге. Азеф организовывал убийства царских сановников, он же выдавал убийц-исполнителей начальственным конкурентам убитых. И когда змеиный клубок провокаций и измен был вытащен на свет – эсеровские вожди не поверили: явной правде не хотели верить. Партийный суд был созван, чтобы судить не Азефа, а его разоблачителя Владимира Бурцева.

В состав суда избрали Лопатина.

Из писем Лопатина сестре:

«Ради беспристрастия нужно было взять людей, не принадлежащих к партии, но пользующихся авторитетностью во всех партиях по части ума, справедливости и