Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

по горлу ножемъ. Жененка его прибѣгла ко мнѣ — на дворѣ я былъ, около лошадей: глянько-съ, говоритъ, что Микитка-то сдѣлалъ! — Прибѣгъ я, а онъ сидитъ на стулѣ да ножемъ-то себя по горлу смурыжитъ, а кровища такъ и свищетъ. Такъ я и ахнулъ: — Варваръ ты этакой, разоритель, разбойникъ! Что ты дѣлаешь? Отнялъ у него ножикъ, думаю: не примутъ зарѣзйннаго-то! Что буду дѣлать? Всего рѣшился, остался не при чемъ, да еще и сына придется отдать…» — Докторъ, къ которому обратился, онъ съ женою охотника, помогъ бѣдѣ: принялъ охотника, хотя и нашелъ, что отъ него казнѣ только убытокъ («и полгода не проживетъ»). Дѣйствительно, охотникъ черезъ полгода умеръ въ лазаретѣ.— «Ужъ натерпѣлся я въ то время», кончаетъ разсказъ старикъ, «изъ-за Ванятки, чего и весь-то онъ не стоитъ… Покупывали, батюшка, и мы народъ-отъ!» (206).

3.

Интеллигентный русскій человѣкъ, воодушевленный идеей служенія народу и заранѣе склонный его идеализировать, и русскій крестьянинъ, психологія котораго сложилась подъ вліяніемъ историческихъ условій («26 томовъ Соловьева»), это — два различные типы, смотрящіе въ различныя стороны, не могущіе понять другъ друга, неспособные сблизиться, — пока, разумѣется, одинъ не «опростился» или другой не развился, не сталъ человѣкомъ въ извѣстной мѣрѣ интеллигентнымъ. Конечно, сближеніе и взаимное пониманіе между отдѣльными представителями того и другого класса всегда были возможны. Но на исторической очереди стоялъ вопросъ не о сближеніи отдѣльныхъ лицъ, а объ установленіи культурно-психологическихъ связей между массою народа и всею средою передовой интеллигенціи. Это было исторически необходимо, и возникновеніе различныхъ формъ народничества было явленіемъ вполнѣ законосообразнымъ. Народническія направленія 70-хъ. годовъ, всѣ опыты сближенія, всѣ «фантазіи» и «утопіи», возникавшія на почвѣ народническихъ идей и стремленій, — все это отнюдь не было «блажью» или плодомъ прекраснодушія «сытыхъ господъ». На смѣну идеологіи этихъ послѣднихъ давно уже выступила идеологія разночинцевъ и «кающихся дворянъ», огромное большинство которыхъ состояло изъ «мыслящаго пролетаріата». И стихійное тяготѣніе «мыслящаго пролетаріата» къ народу было несравненно сильнѣе того, какое обнаруживали нѣкогда «сытые господа», западники и славянофилы 40-хъ годовъ.

Путь развитія русской передовой интеллигенціи шелъ въ направленіи къ народу. Интеллигенція, можно сказать, инстинктивно шла по этому пути, и въ 70-хъ годахъ совсѣмъ близко подошла къ народу. Казалось, она уже достигала исторически-намѣченной цѣли. И вотъ тутъ-то и обнаружилось, что сліяніе съ народомъ невозможно. Лишь только интеллигентный народолюбецъ совсѣмъ близко подходилъ къ мужику, — тотчасъ же возникалъ рядъ прискорбныхъ недоразумѣній, обнаруживалось глубокое противорѣчіе между «двумя типами», и, послѣ разныхъ разочарованій, трагическихъ и комическихъ, русскаго народолюбца начинали одолѣвать сомнѣнія въ правильности избраннаго пути, въ вѣрности тѣхъ понятій о народѣ, съ которыми онъ подходилъ къ нему. Народолюбцу поневолѣ приходилось задавать себѣ недоумѣнный вопросъ: способенъ ли народъ понять стремленія интеллигенціи и откликнуться на ея призывъ? Задача, казавшаяся столь простою и легкою, запутывалась, затемнялась и незамѣтно превращалась въ новую загадку, въ хитро-сплетенный клубокъ недоумѣній, недоразумѣній и всяческихъ неожиданностей. Сама собою напрашивалась мысль о необходимости пересмотра всего вопроса объ отношеніяхъ интеллигенціи къ народу. Вся литературная дѣятельность Гл. Успенскаго и была опытомъ такого пересмотра и вмѣстѣ съ тѣмъ исканіемъ выхода изъ роковой путаницы противорѣчій и недоразумѣній, которыхъ народническая — правовѣрная — идеологія даже и не подозрѣвала.

Такой именно смыслъ — пересмотра вопроса — и имѣлъ въ свое время вышеразсмотрѣнный очеркъ «Непорванныя связи». Въ эпоху пущей идеализаціи народа и въ самый разгаръ стремленій къ сближенію съ нимъ Успенскій этимъ очеркомъ говорилъ, что, съ одной стороны, интеллигенція еще не порвала связей съ привиллегированной средой и психологически неспособна «опроститься» и «слиться съ народомъ», а съ другой стороны, народъ сохраняетъ такъ много печальныхъ наслѣдій прошлаго, что предвзятое идеализированное представленіе о немъ разбивается при первыхъ же попыткахъ сближенія, и фатально возникаютъ горькія сомнѣнія, въ самой возможности этого сближенія, по крайней мѣрѣ, въ данное время, при данныхъ условіяхъ.

Любопытную попытку дальнѣйшей и болѣе глубокой разработки этой темы представляетъ очеркъ «Овца безъ стада».

Въ роли Михаила Михайловича, которому «непорванныя связи» такъ повредили въ его стремленіи сблизиться съ народомъ и служить ему, выступаетъ здѣсь нѣкій «балашовскій баринъ», пережившій тѣ же разочарованія. Онъ рѣзко порицаетъ нравы и поведеніе мѣстныхъ крестьянъ, съ глубокою горечью указываетъ на то, что они не понимаютъ собственныхъ интересовъ, — какою неблагодарностью отплачиваютъ они за оказанную имъ услугу, какъ много? нихъ рабскихъ чувствъ и какъ мало солидарности и т. д. «Вотъ что я вамъ скажу — обидѣли вы меня», говоритъ онъ мужикамъ. «Ѣхалъ я къ вамъ: думаю, буду жить съ вами помогать — денегъ мнѣ отъ васъ не нужно — хлопотать за васъ, за вашу крестьянскую семью. Я думалъ, что деревня — это простая семья, въ которой только и можно жить… А у нихъ тутъ не только никакой семьи не оказывается — какое! Лѣзутъ другъ отъ друга въ разныя стороны…» (II, 217). И онъ сообщаетъ автору рядъ дѣйствительно удручающихъ фактовъ, рисующихъ крестьянское общество въ самомъ неприглядномъ свѣтѣ. Такъ, напр., нѣкій Евсей былъ высѣченъ по приговору волостного суда «за то, что занимался упорствомъ и лѣностью» (такъ гласилъ приговоръ), а между тѣмъ, этотъ Евсей, правда, плохой хозяинъ, но отличный охотникъ и вполнѣ порядочный человѣкъ, не только ничего дурного не сдѣлалъ, но даже оказалъ обществу огромную услугу: благодаря своимъ связямъ — по охотѣ — съ нѣкоторыми вліятельными петербуржцами, онъ выигралъ тяжбу, которую вели его односельчане съ помѣщикомъ, и крестьяне получили «20 десятинъ мелколѣсья съ отличными сѣнами и отличные луга». Эту услугу Евсей оказалъ обществу совершенно безкорыстно и безвозмездно. И вотъ его выпороли за невзносъ 12 р. 50 к. податей. Одинъ изъ крестьянъ, присутствовавшій при этомъ разговорѣ, «остановилъ барина»: «Постой, Ликсанъ Ликсанычъ. Слышалъ ты звонъ, да не знаешь, гдѣ онъ… Которую землю Евсей отбилъ, той земли владѣтель — стало быть, нашъ бывшій баринъ — и посейчасъ въ присутствіи служитъ, въ крестьянскомъ… Судьи-то, братецъ ты мой, изъ всей волости выборные… Кабы изъ нашей одной деревни они выбирались, небось бы…» — Плохо, разумѣется, рекомендуетъ это крестьянскую солидарность, но дальше выходитъ еще хуже. — «Почему вы не заплатили за него этихъ несчастныхъ двѣнадцати съ полтиной?» допытывается баринъ, «вѣдь онъ вамъ сдѣлалъ добра на тысячи…» Тутъ вступился другой крестьянинъ: «Въ случаѣ ежели что, и Евсей твой тоже бы нашего брата не помиловалъ… Прикажутъ наказать да прутъ въ руки дадутъ, такъ и Евсей твой…» — «Ну, вотъ! — стукнувъ кулакомъ, возопилъ баринъ. — Вотъ и сливайся съ ними… Сегодня я сольюсь, а они меня завтра въ волости выдерутъ, либо самого заставятъ драть…»

Нельзя сомнѣваться какъ въ подлинности такихъ