Вторая жена поневоле - Лия Султан

Осторожно открываю глаза и вижу, как надо мной колышется изумрудный потолок. Сквозь него пробиваются тонкие солнечные лучи. Они дрожат на листьях, скользят по веткам и время от времени касаются моего лица, заставляя невольно прищуриться.

Я долго смотрю вверх и с облегчением вздыхаю. Тяжёлый сон окончательно отпустил меня.

Осталось только это тихое летнее утро, запах яблонь и ощущение удивительного покоя, которого мне так не хватало ночью.

Приподнимаюсь на локтях, позволяя гамаку ещё несколько раз качнуться, и сажусь.

Босые ноги тут же находят мягкую прохладную траву. По ступням пробегает приятная дрожь. Роса ещё не успела высохнуть, и крохотные капли холодят кожу, заставляя окончательно проснуться. Я глубоко вдыхаю утренний воздух, наполненный ароматом яблок.

Провожу ладонью по волосам, убирая с лица непослушную прядь, и машинально поворачиваю голову к дому.

На террасе стоит Алихан.

Облокотившись плечом о деревянный столб, неспешно курит. Тонкая сизая струйка дыма медленно растворяется в солнечном воздухе, а сам он не сводит с меня глаз.

Сердце мгновенно реагирует на присутствие мужчины. Я не знаю, сколько времени он стоит на террасе. Минуту? Десять? Может быть, именно его взгляд разбудил меня раньше солнечных лучей.

Алихан медленно выпускает дым в сторону сада, не разрывая зрительного контакта. И мне вдруг кажется, что вокруг становится слишком тихо.

Я поднимаюсь с гамака. Петли негромко поскрипывают за спиной. Поправив лёгкое домашнее платье, направляюсь к дому.

С каждым шагом сердце начинает биться быстрее и уже бешено стучит, когда я поднимаюсь по ступеням.

— Доброе утро, — произношу я, остановившись напротив.

— Доброе утро, — спокойно отвечает Алихан.

Его голос слегка охрип после первой утренней сигареты. Я заставляю себя улыбнуться.

— Сейчас я накрою на стол на улице.

— Хорошо.

Короткий ответ возвращает меня к привычным домашним заботам. Я уже собираюсь пройти мимо него к двери, но неожиданно чувствую тёплое прикосновение.

Его пальцы уверенно смыкаются на моём запястье. Я замираю от неожиданности, а по коже пробегает горячая дрожь.

— Подожди, Аселя.

Поднимаю на него глаза.

— Да?

Нахмурившись, Алихан подносит сигарету к стоящей рядом пепельнице, аккуратно тушит её, намеренно оттягивая разговор или собираясь с мыслями.

Мне кажется, что сейчас он скажет что-то важное — то, к чему я совершенно не готова. Но вместо этого он шагает ко мне, стирая расстояние между нами до нуля.

Сердце мечется за рёбрами. От его тела исходит тепло и знакомый запах. Мозолистая ладонь медленно поднимается к моему лицу и касается щеки. Он поглаживает ею мою кожу, а я даже сопротивляться этому не могу, несмотря на то, что в уме всегда держу его жену.

Но что мне делать, если я, сама того не желая, сама того не замечая, чувствую к нему уже не просто благодарность и уважение? Как мне быть, если от его ласки по телу пробегает сладкая дрожь?

Закрыв глаза, подаюсь навстречу этому прикосновению.

И тут же пугаюсь самой себя.

— Алихан, — облизываю пересохшие губы. — Вы обещали, что у меня будет время.

— Я помню, что обещал.

Он отвечает спокойно, не убирая при этом ладони. Открываю глаза и смотрю на его лицо, которое теперь кажется мне просто строгим, но красивым.

— Скажи мне, — склонившись, шепчет он, — если я тебя сейчас поцелую, ты снова попросишь меня остановиться и сбежишь?

Воздуха в лёгких уже не хватает. Я должна ответить, но слова не приходят на ум. И сбежать я никуда не могу. И не хочу.

Наверное, он расценивает моё поведение как молчаливое согласие, потому что в следующий миг его твёрдые, сухие губы ложатся на мои. Ладонь скользит с моего лица на затылок, пальцы запутываются в волосах.

Сегодняшний поцелуй не похож на вчерашний. Тот только проверял мои границы, этот - рушит их по кирпичику. Чем дольше я нахожусь в его объятиях, чем увереннее он целует меня, продвигаясь глубже, тем отчётливее я понимаю, что не смогу попросить его остановиться. И если в следующий раз он останется и постучит в мою дверь, я открою ему.

Глава 24.

Глава 24.

— Арман, балапанчик, не переживай, у тебя тоже всё получится.

Из зала доносится спокойный женский голос, иногда - звонкий ответ Омара или недовольное сопение Армана, который не успевает за братом. Тот оказывается шустрее и схватывает на лету, а Арману нужно чуть больше времени на задание.

Три раза в неделю Жандос привозит к нам учительницу, и она занимается с мальчиками за большим столом в зале: учит их считать, выводить буквы, правильно держать карандаш и ручку.

Я прислушиваюсь к ним, не мешаю и не встреваю, как и просила учительница. На плите томится мясо, а в моих руках оживает старый советский альбом, что постепенно увлекает меня целиком.

Издание восемьдесят шестого года сохранилось удивительно хорошо: белые гладкие страницы приятно скользят под пальцами, а цветные иллюстрации казахских орнаментов всё такие же яркие и живые, будто их нанесли на бумагу совсем недавно.

Я подолгу рассматриваю каждый узор, читаю подписи, мысленно раскладываю переплетения линий на отдельные элементы и уже представляю, как бы они смотрелись на корпе.

Телефон звонит так неожиданно, что я вздрагиваю. На экране высвечивается имя ене. Подношу трубку к уху и сразу слышу её привычный властный голос. Она говорит коротко, без лишних вступлений: велит сегодня вечером приехать с детьми, потому что соскучилась и хочет увидеть внуков. Сама приехать не может - снова болят ноги.

Внутри возрастает напряжение. Алихан уже неделю в Астане, она это знает и поэтому приглашает именно в его отсутствие. Я ехать не хочу, особенно после тех слов, которые она мне наговорила, когда пришла в последний раз. Открыто говорю ей, что, если она хочет увидеть внуков, то пусть приезжает сама или ждёт Алихана, и он их привезёт. Ему я всецело доверяю.

Сама не знаю, откуда во мне появляются силы так с ней разговаривать. Она тоже чувствует, как изменилось моё настроение, и тут же больно ударяет:

— Аллах, без году неделя как токал, а уже ведёшь себя как законная жена моего сына.

— Это моё право как матери — решать, вести к вам детей или нет, — заявляю чётко. — Когда умер Мухтар, вы не сильно-то хотели их видеть.

— Я оплакивала сына, — оскорбившись, восклицает она. — Ты не способна понять, что значит для матери хоронить своего ребёнка.

— Дай Аллах, я никогда