История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

событий двенадцать поселенцев оказались в нацеретской тюрьме; трое из них провели там год с лишним. Судебное разбирательство тянулось очень медленно, турецкими темпами, пока Ханкин не собрал достаточную сумму, чтобы откупиться от «кровной мести». При этом непременным условием арабов стала бессрочная высылка Мордехая Игаля за пределы долины. «Ѓа-Шомер» не без основания усмотрел в этом удар по чести организации, но Ханкин настоял на своем. Как писал впоследствии один из руководителей «Ѓа-Шомера» Исраэль Гилади, «доводы Ханкина заключались в том, что вопрос удержания земли важнее вопроса чести, и мы согласились с этим».

И Мерхавия действительно устояла. Арабские нападения хоть и не прекратились совсем, но их количество снизилось до приемлемого уровня. На прежде запретной земле Эмек-Изреэль встал первый еврейский форпост, положивший начало многим другим. Нет уже ни Османской империи, ни турок в Эрец-Исраэль, ни каймакама в Нацерете, а Мерхавия и поныне там — в двух-трех километрах к востоку от Афулы, еврейской столицы Изреэльской долины.

Любопытная история, не правда ли?

Во-первых, она демонстрирует многоплановость борьбы, которая ведется здесь вот уже второе столетие (если рассматривать лишь ее новейший, сионистский раунд). Примечательно, что схватка разворачивается не только на земле Мерхавии как таковой, но и в судебных коридорах вилайета, а то и самого Стамбула.

Во-вторых, здесь, в турецкой Эрец-Исраэль, нельзя было опираться на стереотипы, выработанные на Западе. В самом деле, неужели «преступление» Мордехая Игаля было таким уж страшным? На него ведь напали, причем вдевятером на одного. Нападавшие были известными в округе разбойниками, которые угрожали оружием и стреляли. Да, их выстрелы не нанесли ущерба, но и Игаль, ведя ответный огонь, целился только в лошадей и лишь случайно попал в двоих преследователей. Имел ли он на это право? По понятиям западной цивилизации — да, имел. Одна загвоздка: дело происходило не на Западе… Здесь, в Изреэльской долине, ошибка Игаля могла стоить жизни всему предприятию.

Так что же — отдать коня и оружие? Позволить себя унизить и избить, как несколько месяцев назад (как вы помните, враждебный каймакам был смещен именно благодаря этому спровоцированному избиению)? Ответ содержится в простых и точных словах Йеѓошуа Ханкина, и я не откажу себе в удовольствии повторить их еще раз: «Вопрос удержания земли важнее вопроса чести».

Значит, ответ таков: да. Если надо — лучше слезть с коня. Позволить себя избить. Дать себя унизить. Все это — когда надо. А если приходится отстреливаться до последнего патрона (как отстреливались поселенцы Мерхавии всю ночь до прихода полиции) — надо стрелять. Потому что речь идет об удержании земли, Земли, Страны. И ради этого нужно хоть в грязи на пупу извертеться, но удержать. Удержать! А кто брезгует испачкать свой рыцарский плюмаж, тот всегда может поискать себе другой турнир, по вкусу.

IV. Мы и дядя Сэмуил

К началу Первой мировой войны в Эрец-Исраэль насчитывалось примерно 85 тыс. евреев. Две трети из них принадлежали к так называемому Старому ишуву — миру колелей и ешив[57], чьи представители видели себя местным продолжением галута и о национальном самоопределении даже не помышляли. Они проживали в четырех святых городах (Иерусалиме, Хевроне, Тверии и Цфате) и существовали преимущественно на деньги халуки — пожертвований, собираемых с евреев Европы. Остальные 27–28 тыс. (сионистский Новый ишув) большей частью концентрировались в Яффе (включая новорожденный Тель-Авив) и в сельскохозяйственных мошавах Иудеи, Самарии и Галилеи. К 1914 году эти хозяйства уже получали кое-какую прибыль за счет экспорта фруктов, фисташек и вина, но говорить о полной экономической самостоятельности было еще рано. Мошавы получали помощь (в том числе безвозвратные ссуды) от компаний барона Ротшильда[58] и от разных сионистских организаций.

Ситуация резко изменилась с началом войны, которая одним махом оборвала связи Страны с Европой. Были закрыты местные филиалы европейских банков, прервалось морское судоходство. Халука фактически прекратилась, что сразу поставило Старый ишув в крайне тяжелое положение. Вдобавок, как назло, зимой 1914–1915 года Страну атаковала саранча. Ее огромные стаи волнами накатывались на Эрец-Исраэль в течение нескольких месяцев, уничтожая посевы. Другой вид саранчи — двуногой — являла собой турецкая армия. Турки вознамерились атаковать Суэцкий канал и с этой целью разместили в Стране большой армейский корпус, забота о пропитании которого была возложена на местное население. Начались массовые реквизиции продовольствия, лошадей, скота и инвентаря, были введены новые удушающие налоги.

В результате начался голод, сопровождаемый, как водится, эпидемией тифа. Сильнее всего беда ударила по Старому ишуву: евреи Иерусалима и Цфата вымирали целыми семьями. Не было ни работы, ни пропитания. Положение казалось безнадежным.

Но главная проблема заключалась в резком изменении политической ситуации. Вступив в войну, Турция отменила режим так называемых «капитуляций». В соответствии с этой системой проживавшие в Османской империи иностранные подданные не подлежали местной юрисдикции — их легальный статус полностью регулировался консулами соответствующих держав. Это было предметом постоянной зависти турецких подданных — арабов и бедуинов, которых чиновники гоняли в хвост и в гриву. Неудивительно, что арабы встретили с ликованием отмену столь важной привилегии «неверных». По Стране прокатились демонстрации, грозящие перерасти в погромы. В Иерусалиме устроили показательное уличное представление: привязали на голову собаке европейский цилиндр (цилиндры и шляпы были для арабов неотъемлемым признаком европейца) и под радостные вопли толпы побили несчастную животину камнями.

Однако турки не дали беспорядкам разрастись: готовящееся наступление на Суэц требовало полного спокойствия в тылу. Вместе с тем они не могли оставить без внимания и сионистов, чьи цели были хорошо известны не только в Яффе, Одессе и Лондоне, но и в Стамбуле. Если в мирное время турецкие власти еще смотрели сквозь пальцы на такие открытые проявления сепаратизма, как собственные еврейские деньги (в виде марок Еврейского национального фонда), флаг, гимн, банк и военизированная милиция («Ѓа-Шомер»), то воюющая держава решительно не могла мириться с подобными вольностями.

Последовали довольно жесткие меры против Нового ишува. Было объявлено, что подданные враждебных держав (то есть подавляющее большинство евреев Первой и Второй алии, сохранивших российские паспорта) будут интернированы и помещены в лагеря в глубине Анатолии. По Яффе, Тель-Авиву и крупным мошавам (Ришон-ле-Цион, Петах-Тиква, Зихрон-Яаков, Реховот, Хадера) прокатились обыски: искали оружие и свидетельства шпионажа. В разговоре с лидерами ишува военный комендант Яффы Хасан Бек (тот самый, чьим именем зовется сегодня мечеть напротив тель-авивского дельфинария) многозначительно кивал на северо-восток, в сторону Армении: вот, мол, как поступают в военное время с кафирами-сепаратистами.

На местах арабам предлагалось вступать во владение землей, «неправедно выманенной неверными у коренных жителей империи». Произошли первые аресты,