История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

кричат ослы, жуют жвачку надменные верблюды. Нет, они ступают на Землю Израиля, о которой много читали, о которой много спорили и мечтали. Они не слышат арабской, греческой, русской речи — в их головах звенят немногие известные им слова иврита. Слова и имена — имена библейских героев, пророков, царей, названия мест, городов, долин и ущелий.

Они уже давно живут в Стране — в своем воображении; теперь им предстоит совместить этот умозрительный образ с реальной почвой полей, реальными склонами реальных вади, реальным зноем реальных пустынь. Можно сказать, что они ощущают себя немножко разведчиками, посланными Моисеем на разведку Земли обетованной, — но не теми десятью трусами и слабаками, которые вернулись к вождю с глазами, круглыми от страха и разочарования, а двумя другими — Калебом и Бин-Нуном, принесшими назад виноградную гроздь и благовестие любви. Благовестие любви к этой странной, трудной, мало кому потребной, но всем необходимой стране; благовестие любви, протянувшееся сквозь три тысячелетия от библейских шатров к грязному яффскому причалу.

Они поселяются вместе с уже обосновавшимися здесь друзьями — в Реховоте и Хайфе, в новостройках Тель-Авива, в сельскохозяйственных мошавах[47] Изреэльской долины (Эмек Изреэль), в первых кибуцах у Кинерета и на Шфеле[48]. Довольно мечтаний, теперь они жаждут физического контакта с землей — чем ощутимей, грубей, тем лучше. Именно в этой потребности — а не только и не столько в толстовстве — следует искать причину их повального увлечения земледельческим трудом. Они познают землю всем телом — потом, болью, мозолями, в кровь стертыми руками. А кроме того, они сразу же начинают ходить в походы — обязательно пешие, чтобы почувствовать Страну еще и ступнями ног, гудящими коленями, восторженными глазами.

Они рожают детей — первых сабр, свободных, не знающих страха уроженцев своей собственной земли — и сразу берут их с собой на прогулку. В десятые и двадцатые годы они обшаривают все уголки вокруг своих городов, мошавов и кибуцев. Это небезопасно — на дорогах орудуют арабские грабители, в пустынных местах можно наткнуться на разбойника-бедуина, поэтому приходится остерегаться, не заходить далеко. Кровавые погромы, устроенные арабами в 1928–1929 годах, еще больше ограничивают жажду слияния со Страной — ограничивают, но не остужают.

Напротив, в тридцатые-сороковые она разгорается с новой силой, потому что их дети, первые сабры, вступают в самостоятельный возраст. Эти юные существа, повторюсь, не ведают страха. Родители сказали им: «Это наша земля», и земля подтверждает этот факт каждой складкой своего тела, кормя, даря, отдаваясь. Их руки с детства привычны к мотыге, к лопате, к ружью. Они ходят по земле босиком, и она заботливо убирает с их пути колючки чертополоха.

После Войны за независимость и провозглашения Израиля эти молодые люди не готовы ограничить свои походы тесными пределами еврейского государства. Для них река Литани[49] и Заиорданье[50] — такая же неотъемлемая часть Земли Израиля, как река Яркой и пустыня Негев. С какой же стати отказываться от прогулок?

Вот обычная для того времени история. За два года до путешествия в Петру семнадцатилетний Меир Ѓар-Цион подбивает свою четырнадцатилетнюю сестру Шошану совершить обход Кинерета. Напомню: речь идет о 1951 годе, восточный берег оккупирован сирийцами. Они хватают подростков, сажают в тюрьму Кунейтры и в течение месяца допрашивают, сопровождая допрос пытками. «Били палками по ступням ног, — с характерной краткостью сообщит потом Гар-Цион. — Было больно». Затем, так ничего и не добившись, сирийцы вернули ребят в Израиль. По ступням ног… — в этой детали можно усмотреть немалую символику: тогдашние сабры любили Страну прежде всего ногами — ноги и понесли наказание.

Шошана погибнет через четыре года, в январе 1955-го. Вы уже догадались как? Да-да, во время похода, точнее даже прогулки. Убита вместе со своим парнем в окрестностях Эйн-Геди бедуинами племени рашайда. Да, они забрели на территорию, контролируемую тогда Иорданией, ну так что? Они ходили по своей земле, Земле Израиля.

Пешие походы по Стране носили тогда характер культа, никак не меньше. Ими хвастались, они составляли предмет гордости, восхищения, зависти. Об этом говорили в кибуцной столовой, на отдыхе, у костра во время тех же походов:

— Ты был там? Неужели нет? А я вот была…

— Ну и как?

— Потрясающе красиво. Но, говорят, даже это не идет ни в какое сравнение с…

С чем именно, можно было не произносить вслух — все и так знали: с Петрой, с Красной скалой. О Петре ходили легенды: ведь ее успели воочию посмотреть очень немногие израильтяне, в основном археологи — такие, как профессор Вильнаи. Со временем Красная скала превратилась в навязчивую идею всего поколения. Элита тогдашней молодежи, офицеры спецназа бригады парашютистов, лелеяли две мечты, составлявшие «Большой шлем» беспримерной доблести: Знак отличия за отвагу в бою и… пеший поход в Петру, к Красной скале.

Меир Ѓар-Цион стал единственным в истории обладателем этого «Большого шлема». Однажды, вернувшись в отпуск из армии, он встретил в кибуцной столовой Рахель Сабурай, известную походницу еще со времен «Пальмаха».

— Я слышала, ты ходил из Иерусалима в Эйн-Геди через пустыню? — спросила она довольно насмешливо. — Зачем? Мне приходилось бывать там. Ничего интересного.

Меир пожал плечами:

— Зачем? Ну, допустим, мне придется вести там своих солдат. Всегда полезно заранее выбрать маршрут.

Рахель покачала головой. Она была старше Меира на восемь лет и оттого чувствовала себя вправе давать советы чересчур прыткому юнцу.

— Знаешь, если уж подвергать себя опасности, то только из-за чего-то действительно стоящего.

— Например?

— Например, из-за Петры, — выпалила она заветное слово.

Выпалила, не имея в виду ничего конкретного, именно что в качестве примера. Ѓар-Цион усмехнулся и проговорил с деланым равнодушием:

— Годится. Петра так Петра. Когда пойдем?

От неожиданности она растерялась и не успела обратить все в шутку. Потому что Меир ответил за нее сам:

— Вот приду в следующий отпуск, и тогда… ты пока готовься.

Рахель не успела подготовиться по-настоящему — так, как готовился Арик Мегер, о чьей мечте отправиться в Петру знал примерно весь Израиль. Первенство Арика в этом деле подразумевалось само собой, поэтому Рахель не посмела обратиться к нему за помощью. Все делалось в тайне, события развивались самостоятельно, независимо от нее. Одна неосторожная фраза, и — раз! — все как будто покатилось под откос. Она не успела договориться заранее о дежурствах в коровнике: Меир вернулся раньше предполагаемого времени. Но отступать было поздно: на кону стояла честь, а впереди, заслоняя собой все прочие соображения, маячила громада Красной скалы. Они наспех собрались и выехали на юг, к лагерю