История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

И город белый и зеленый

с балконов, площадей и крыш

смотрел и слушал умиленно,

как надрывается малыш.

В каскетках, кипах и панамах,

в костюме, в робе, в сюртуке —

мы все тогда играли в маму,

с рожком и соскою в руке.

Точь-в-точь еврейские папаши,

на детском пляже в выходной

смотрели мы, как чадо наше

играет с бойкою волной.

Вот он подрос еще на метр…

Вот в море тянется ногой…

Народ с рождения не ведал

такой игрушки дорогой.

А в ночь открытия причала

стихия баловала нас

и снисходительно прощала

трескучесть трафаретных фраз.

Лишь ветер, разгулявшись вволю,

разбив волну о парапет,

дарил речам щепотку соли —

чего, как правило, в них нет.

Таков уж Тель-Авив. Он боек,

беспечен, весел и пригож,

но отчего при звуке строек

его всегда бросает в дрожь?

О, молотков стучащих скерцо!

О, песни сварочного шва!

От них сильнее бьется сердце

и улетает голова…

Вот и тогда, в том новоселье,

на бедном маленьком молу

мы были пьяны от веселья

в серьезном пафосном пылу.

Сегодня мы, как прежде, пьяны…

Ласкает ноздри ветерок,

и волны лупят в барабаны,

и пляшет в море катерок,

и что-то зреет в криках чаек,

и зов небес не превозмочь…

Как этот день чрезвычаен!

Каким огнем чревата ночь!

Нет, десять лет прошли недаром…

И порт, насмешлив и сердит,

дыша солярным перегаром,

на наши ленточки глядит.

Нахальный, ловкий и свободный,

герой поэм, герой былин,

он чует в луже мелководной

величье будущих глубин.

Приложение.

Короткие очерки на затронутые темы

I. Красная скала (баллада о разведчиках)

Они перешли границу в сумерках, беспрепятственно пересекли долину и двинулись дальше на восток по вади Абу-Хушайба. У них не было карты — приходилось ориентироваться по направлению сухого русла и по звездам, уже выступившим на темнеющем небе. Когда вскарабкались по крутому каменистому склону, Рахель оглянулась назад, следуя своему прочно вошедшему в привычку обыкновению гида и проводника — запомнить дорогу.

— Что такое? — обернулся Меир.

— Да вот, запоминаю.

— Зачем? Мы же вернемся другим путем, через вади Муса.

Рахель подняла брови:

— Как это «зачем»? Расскажем другим, тем, кто пойдет после нас…

— Глупости, — фыркнул Меир Ѓар-Цион. — Других таких сумасшедших нет и не будет.

Он ошибался. Спустя всего лишь три месяца, в начале августа 1953 года, тем же самым маршрутом двинулись еще пятеро: ближайшая подруга Рахели Сабурай рыжая Гила Бен-Акива из Кфар-Йеѓошуа, Арик Мегер из мошава Эйн-Ирон, Мирьям Мундерер из Хайфы, Эйтан Минц из поселка Маас, что возле Петах-Тиквы, и Янкеле Клифельд из кибуца Ифтах. Арик был помешан на этой теме уже несколько лет, прочитал все, что мог достать в университетской библиотеке, и перед выходом даже проконсультировался со знаменитым археологом Зеэвом Вильнаи — ну и, конечно, с Рахелью. Вот только добрались ли они до Петры, так и осталось неизвестным. Спустя несколько недель обезображенные тела всех пятерых были возвращены в Израиль при посредстве Красного Креста. Скорее всего, их линчевали в попутной арабской деревне, куда ребята зашли, ища помощи от змеиного укуса.

Эти пятеро стали первыми жертвами «синдрома Красной скалы» — первыми, но не последними. Все новые и новые израильтяне — группами, парами и в одиночку — выходили в смертельно опасное путешествие к стенам запретной Петры. Как правило, гибли все. Успешный четырехдневный поход Рахели Сабурай и Меира Ѓар-Циона оказался исключением — возможно, ввиду исключительных личных качеств проводника. В 1953 году Меиру было всего 19 лет. Уже два года спустя он станет самым молодым капитаном ЦАХАЛа, участником легендарных рейдов «отряда 101» и командиром роты спецназа десантной бригады. Сам Моше Даян даст ему погоны в обход обязательного офицерского курса, а впоследствии напишет в книге воспоминаний: «В моих глазах Меир Ѓар-Цион был и остается лучшим солдатом Армии обороны Израиля за все времена…»

Похоже, для того чтобы вернуться целым и невредимым, нужно было быть именно Меиром Ѓар-Ционом, никак не меньше. Двадцатилетние спецназовцы из его роты, Дрор Леви и Дмитрий Берман, отправившиеся в Петру тремя годами позже, в 1956-м, попались гостеприимным арабам уже на обратном пути. Дрор погиб, а Дима, репатриировавшийся в Страну из России шестью годами раньше, был ранен, но сумел спастись. Еще одна удачная попытка была совершена в 1959 году десантниками Виктором Фридманом и Шимоном Римоном по прозвищу Куши (Негр).

Впрочем, эти двое взяли хитростью, доехав до Петры с ветерком на краденом ооновском джипе. Кроме того, они воспользовались американским паспортом Виктора, что делает их достижение и вовсе сомнительным. Куши, кстати говоря, открыл потом на 101-м километре эйлатского шоссе нечто вроде придорожной харчевни, которая впоследствии разрослась в развесистый куст всевозможных мелких заведений. Будете проезжать мимо — непременно остановитесь там передохнуть и вспомнить о мучениках Петры: заведение Куши находится примерно напротив нее, в нескольких десятках километров по прямой, если смотреть на восток.

На этом хеппи-энды, увы, заканчиваются. Рекордным по количеству жертв стал 1957 год: две попытки, шестеро погибших, причем нет никакой уверенности, что в прессу попали все: с определенного момента в Израиле стали воздерживаться от публикации этих данных. Когда в том же году Арик Лави записал песню Йоханана Зарая на слова Хаима Хефера «Красная скала», ее немедленно запретили транслировать по радио, дабы не провоцировать юные бесшабашные головы. Что влекло этих сильных и смелых молодых людей к развалинам набатейского города, некогда стоявшего на древнем «Пути благовоний», который вел из Газы через аравийские пески к великим месопотамским рекам?

Сейчас, по прошествии века со времен Второй алии, это явление уже трудно понять во всех тонкостях, но можно попробовать — хотя бы в общих чертах. Представьте себе одержимых сионистской идеей двадцатилетних уроженцев Одессы, Полтавы, Минска, Кременчуга, Вильны, только что сошедших на берег Яффы. Они ступают не просто на замусоренный по щиколотку лодочный причал, где кипит гортанный восточный базар,