История, оперенная рифмой - Натан Альтерман

Кто-то скажет: глупость. Кто-то: безрассудство. Но сейчас мы смотрим на них глазами той трусливой десятки благоразумных советчиков, вернувшихся к Моше Рабейну ни с чем. А Меир, Рахель, Арик, Шошана и тысячи других, таких же отчаянно смелых девушек и парней, были настоящими разведчиками, из породы Йеѓошуа и Калева. Туристы? Ну-ну… Ивритское слово таяр («турист») происходит от глагола, означающего, в числе прочего, еще и «разведывать», «шпионить».

Охотившиеся на ребят бедуины, крестьяне и полицейские точно знали, чего боялись. Их реакция была проявлением страха, еще одним косвенным доказательством непререкаемого права евреев на эту землю, Землю Израиля.

Сейчас другие времена. Я не говорю, что среди израильтян вовсе не стало «разведчиков», но подавляющее большинство предпочитает любить Землю Израиля колесами автомобилей, а не ступнями ног. Ступнями — больно. А половина народа проявляет свои чувства и вовсе издалека, из-за океана. Счастливей ли они от этого? Не знаю. Безопасней ли их повседневное бытие? Тоже не знаю. Как сказал Дмитрий Берман, один из вернувшихся: «Опасность не была нашим главным препятствием. Каждый знал, что есть пятидесятипроцентный шанс не вернуться. Всего пятьдесят — кто же умирает от каких-то пятидесяти процентов?»

II. Два мира — два Даяна

Много ли значит имя? Обозначение, идентификатор, не более того. Правда, традиция утверждает, что имена даются нам на небесах, что они внушены нашим родителям при участи верховной воли, а потому так или иначе отражают будущую судьбу их конкретных носителей. Может быть. Но уж фамилии-то точно дело случайное, более относящееся к топонимике места исхода или профессиональной принадлежности предков, то есть не к личному будущему человека, а к прошлому его дедов и прадедов. Взять хотя бы имя одного из героев этой истории — Элияѓу Китайгородский…

Экое, если вдуматься, нелепое сочетание! Первое слово гремит громом танахических пророчеств, звенит россыпью талмудических историй; ему даже отведено особое место за пасхальным столом. И рядом с ним — второе: монголо-славянский гибрид, московский базар, чужой и к тому же не больно-то доступный евреям из-за черты оседлости. В частности — жителям местечка Жашков Уманского уезда, где выпало родиться братьям Китайгородским.

Китайгородские, Гальперины, Фельдманы, Толедано, Берлины, Бердичевские, Суаресы, Блюмы, Вильнаи, Ширази, Абу-Хацира… — по сей день евреи носят эти фамилии на своих паспортах — как горб, как горькую примету изгнания, как клеймо отверженных, лишенных собственной страны и собственного языка. Что мешает им, вернувшимся, срезать с себя эти чуждые клейма? Лень? Инерция? Память об оставшихся на чужбине надгробьях? Что касается Элияѓу из Жашкова, его не остановили ни эти, ни какие-либо иные причины: взойдя в 1908 году в Эрец-Исраэль во главе большой семьи Китайгородских, он первым делом отбросил свою галутную фамилию. Элияѓу Даян[51] — звучало уже вполне адекватно месту, времени и душевной сути.

А суть во всем соответствовала главному принципу Второй алии: стремлению возродить Страну трудом рук своих, потом чела своего. Работа предполагалась прежде всего на земле — ведь именно она, земля, должна была ощутить, что вернулись ее истинные хозяева, ее некогда похищенные, угнанные в рабство блудные дети. «Религия труда» Адэ Гордона[52] напоминала толстовство лишь внешне: ее основным содержанием был не резонерский бубнеж опростившегося яснополянского графа, а чистейшей воды сионизм. Именно такие люди, как Элияѓу Даян, вернули нам эту землю. Именно о них написала Лея Гольдберг[53], и эти слова высечены в камне у Вечного огня перед зданием кнессета: «На их крови восходит наш рассвет…»

А потому при взгляде на этот памятник вспоминается именно Элияѓу, а не его младший братец Шмуэль, который депутатствовал в кнессете целое десятилетие, а какое-то время даже сиживал в председательском кресле — правда, лишь в качестве заместителя. Он вообще любил заседать, этот Шмуэль — заседать, а не трудиться. Что ж, никакого преступления в этом нет. Кто-то скажет: каждому свое. Одному — пахать, сеять, отстреливаться от бедуинов, заново отстраивать разоренное арабскими бандитами хозяйство, ежедневно рисковать жизнью. Другому — строчить статейки в газету, порхать по заграницам, гоняться за голосами, заискивать перед лидерами и их же подсиживать и вести бесконечные, но «жизненно важные» споры о, простите за выражение, структуре управляющих органов партии.

Так-то оно так, но вот вопрос: неужели мозоли, кровь, пот и слезы первого не значили ровным счетом ничего по сравнению с бюрократическим энтузиазмом и самозабвенной хлестаковщиной второго? Ведь в реальности первый в Стране кибуц, Дганию, и первый сельскохозяйственный мошав, Наалаль, построил именно Элияѓу и такие, как он. Он строил, а братец Шмуэль лишь время от времени помогал, поскольку большая часть его неуемной энергии уходила на заседания, где будущие слуги народа рассуждали о необходимости строительства. Рассуждали красиво, убедительно, но все же — лишь рассуждали. А Элияѓу и его товарищи, повторю, строили. Отчего же тогда о Шмуэле Даяне написаны книги — да и сам он расстарался на мемуары (впрочем, наверное, подрядил какого-нибудь безвестного «литературного негра») — а об Элияѓу Даяне не помнит никто кроме внуков?

Известно, что Шмуэль постоянно подозревал товарищей в желании увильнуть от работы, сбежать от трудностей непосильного физического труда, от изнурительной жары, комаров, малярии, бандитов… И у этой чрезмерной подозрительности была веская причина: Шмуэль сам мечтал о побеге. У него элементарно не укладывалось в голове, что кто-то может любить эту тяжелейшую жизнь на земле — так, как любил ее старший брат.

Говорят, что история обычно пишется победителями. В принципе это утверждение верно, но нуждается в уточнении: история пишется ловкачами-шмуэлями — теми, кто выбился в начальники над истинными победителями. Пишется мерзавцами-генералами, сыто-пьяно пыхтевшими в блиндажах над своими военно-полевыми женами, в то время как другие, голодные и безоружные, поднимались в атаку на вражеские пулеметы. Пишется членами и секретарями всевозможных комиссий и комитетов, вождями, президентами, премьерами, их биографами, их подхалимами, их цепными псами, их комнатными собачками.

А потому можно быть уверенным, что сохраненные историей рассказы о Шмуэле Даяне не содержат самых вопиющих примеров его ловкачества. Хотя и того, что осталось, достаточно, чтобы составить вполне определенное представление о человеке.

Вот в Дганию приезжает из России Двойра Затуловская — интеллектуалка, сионистка и просто красавица. Приезжает — чтобы остаться. Нет в кибуце парня, который бы не влюбился, и Шмуэль не стал исключением. Кому же достанется Двойра? По-видимому, события развиваются в нежелательном для Даяна направлении, потому что он устраивает собрание, где ставит вопрос о несоответствии товарища Затуловской задачам текущего момента. Мол, при таком субтильном телосложении