Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

и «окружение красных», была слишком не революционной, но ради разоблачения действующего контрреволюционера хунвэйбинам и «окружению красных» пришлось стерпеть незаслуженную несправедливость. Но что поделаешь, если действующий контрреволюционер вдруг окажется среди них, что скажут о них после «великой культурной революции». Каждого из такого большого числа хунвэйбинов и каждого из «окружения красных» потом будут подозревать в поношении председателя Мао. Если не выявить виновника, то для них это будет очень серьезно! Как минимум – безрадостно!

«Семь черных» благодаря тому, что получили право образовать временный пикет, не могли не испытывать радости и изумления от такой неожиданной милости. У некоторых на лице появилось злорадное выражение. Они, взявшись за руки, окружили кольцом спортплощадку, внутри которого оказались хунвэйбины и «красное окружение». Как проволочное заграждение они замкнули внутрь кучку «преступников», ждавших суда.

Главарь серьезным тоном следователя спросил того заявителя:

– Ты каким ухом слышал?!

– Кажется… кажется левым ухом…

– Левая сторона, всем встать!

«Красное окружение» ряд за рядом послушно встали. Несколько главарей, как челноки, сновали между ними, орлиным как у Дзержинского взглядом всматриваясь в лица людей, выискивали подозрительных. Или, можно сказать, каждый главарь представлял себя Дзержинским с его необыкновенно проницательным взглядом, способным насквозь видеть душу человека.

– Все вы слышали, кого ищем, прошу откровенно в расчете на снисхождение признаться, сказать о своем проступке, не сознаетесь сейчас, потом не ждите ни малейшей пощады!

Проходит немало времени, никто сам не сознается.

– Тогда никто не рассчитывайте, что вас примут в хунвэйбины!

– Можно, я скажу?!

– Наверно, ты?!

– Ни в коем случае не я! Я вот что хочу сказать! Я клянусь многоуважаемому председателю Мао, что я не ругал его! Я всей душой предан ему. Если я хоть чуть-чуть обманываю, пусть меня разразит гром и молния!

– Я тоже клянусь многоуважаемому председателю Мао!

– Я тоже клянусь!

– Напрасно обижаете! Я не ругал его!.. Голоса сыпались со всех сторон, полились слезы.

– Напрасные обиды! Я тоже не поносил его!

– Председатель Мао, дорогой председатель Мао, только вы многоуважаемый можете рассудить нас!

– Председатель Мао, если я ругал, пусть моя семья умрет преждевременной смертью!

– Председатель Мао, дорогой председатель Мао, меня тоже зря обижают!

– Ей богу, я не ругал Вас, многоуважаемый!..

Все эти возгласы вызвали всеобщий плач и рыдания.

Ведь это были 17–18-летние школьники. Как они могли взять на себя ответственность за проклятия в адрес многоуважаемого председателя Мао, обезглавившего сотни людей и вызвавшего возмущение простого народа? Как тут не плакать?!

Под воздействием клятв с возгласами и рыданиями заявитель сам стал сомневаться в слышанном. Возможно, у него появилось сострадание к «окружению красных». – Я… наверно… правым ухом слышал… – едва шевеля губами с трудом выговорил себе под нос заявитель.

Подозрение перебросилось на хунвэйбинов. Хунвэйбины возмутились еще больше.

– Этот негодник только что говорил, что слышал левым ухом, а теперь уже говорит, что правым!

– Бойцы-хунвэйбины попали в беду!

– Скажите, чему можно верить, и чему нельзя?!

– Чтоб ему провалиться, поддать ему!

– Поддать ему!

– Поддать ему!

У главарей не было своей точки зрения на этот счет, они смущенно переглядывались.

– Ну ты, в конце концов, где слышал: слева или справа?! – один из главарей схватил его за шиворот.

– Я… да не могу определенно сказать: слева или справа! Я же говорил, что кажется… слышал, наверно… – с заявителя катил пот, – а может быть ни слева, ни справа не ругали, может быть мне послышалось… слуховая галлюцинация…

У него слуховая галлюцинация! Мы с ним товарищи по несчастью. Судя по его виду, он испугался, что влез в серьезное дело и не сумеет защитить себя, боялся стать объектом всеобщих нападок, лихорадочно думал, как бы выбраться из трудного положения.

– Какая еще слуховая галлюцинация! Тут был злой умысел! Хотел посеять вражду!

Хунвэйбины снова зашумели, требуя побить его. От этого ему сразу захотелось уйти в преисподнюю. Внезапно из-за здания школы донеслись звонкие удары о рельс, а вслед и крики:

– Пожар! Быстро всем на пожар!

– Горит куча стружек!

– Горит штабель леса!

Там, за зданием школы за тесовым забором находился небольшой лесозавод.

Густой дым моментально поднялся вверх.

Главари растерялись, перед ними встал вопрос, что важнее: сначала тушить пожар или до конца вскрывать действующего контрреволюционера, который поносил самого председателя Мао?

Хунвэйбины и «красное окружение», а также оцепившие их «семь черных», глядя на густой дым, стояли в оцепенении.

Благо, что главари при виде пожара все же додумались принять меры по его тушению.

– Хунвэйбины, окружение красных, у нас еще будет время, когда мы сможем раскрыть подлинное обличье того действующего поносителя председателя Мао! А сейчас пришел момент испытать нас. Вперед, в дым и огонь!..

Хунвэйбины, «окружение красных» прорвали ограждение «черных» и, обгоняя друг друга, бросились тушить пожар.

«Черные» поняли, что их короткая «историческая» миссия временных пикетов закончилась, и они тоже наперегонки ринулись в огонь.

К счастью, благодаря такой массе людей, навалившейся на огонь, он был быстро ликвидирован, сгорела лишь куча стружек и два штабеля леса.

Однако славы мы не заработали, со стороны малого лесозавода благодарности не получили, наоборот, нам выставили иск на сумму более тысячи юаней, потому что пожар возник из-за ранее брошенной нами петарды.

Мы, конечно, не согласились с их «необоснованной» претензией.

Главари с чувством правоты возражали: «Это требование вы выставляете Центральной группе по делам культурной революции. Мы считаем, что мы – хунвэйбины – получили право в ходе «великой культурной революции» быть избавленными от ответственности за всякие ошибки. Подумаешь: два штабеля леса, а если бы два многоэтажных дома?»…

Глава восьмая

Когда я с повязкой хунвэйбина на рукаве вместе с затаившим ко мне ревность Ван Вэньци возвращался из школы домой, он с тонким намеком спросил меня:

– Слушай, ты на помосте так классно сыграл свою роль, когда это ты научился?

Когда научился? Самоучка! Я, насупившись, ответил:

– Не лучше ли не прибегать к такому слову, как «сыграл»? Каждый проявляет себя таким, какой он есть, без всякой учебы.

– Ну, будем считать, что это было проявление самого себя! Самовыражение! Не специально разыгранное! Тогда данное природой?

Мне все больше становилось это неприятным, и я со всей серьезностью твердо заявил:

– Судить о проявлениях любого человека надо с учетом его постоянной классовой позиции, его идеологических пристрастий. Он с насмешкой ответил:

– Это действительно так? Или все же было притворство? Я тоже подпустил ему колкость:

– Ну, а ты бесконечно кричал «Да здравствует Мао», это тоже было настоящее или притворство?

Он сразу посерьезнел:

– Отбрось подозрения! Неужели могло быть притворство?

Я тоже перешел на серьезный тон:

– Не