Бывает и хуже? Том 5 - Игорь Алмазов

— Ещё тошнит, — продолжила она. — Правда, как беременность! Аппетита нет, слабость страшная. Вот терпела-терпела, но тут муж насильно скорую вызвал. И вот приехала.

Я внимательно слушал, делая мысленные пометки. Вот вечно пациенты так! Терпят-терпят, а в итоге попадают в больницу ночью. Когда функционал, прямо сказать, ограничен.

— Какие-то хронические заболевания есть? — спросил я. — Печень, желудок?

— Нет, — покачала головой Екатерина Евгеньевна. — Всегда была здорова. Ну, простуды, конечно, бывали. Но серьёзного ничего.

— Лекарства какие-то принимаете? — уточнил я.

— Только противозачаточные, — ответила она. — Уже года три пью. Сейчас, как же их… Регулон.

Так, оральные контрацептивы, увеличение живота за неделю, боль справа и желтуха. Не самое лучшее сочетание.

— Давайте я вас осмотрю, — сказал я.

Фельдшер закончила заполнять бумаги и, как обычно, молча ушла. Я принялся за осмотр.

Сначала пропальпировал живот. Он был напряжён, увеличен в объёме. При перкуссии был тупой звук по флангам, тимпанит в центре. Классический признак асцита, свободной жидкости в брюшной полости.

Печень прощупывалась, она была увеличенная, плотная, болезненная. Край печени выступал из-под рёберной дуги на три-четыре сантиметра. Селезёнка тоже увеличена.

Главное, что на животе были видны расширенные вены, змеящиеся от пупка к рёбрам. «Голова медузы» — это классический признак портальной гипертензии.

Я измерил давление, сто десять на семьдесят, норма. Пульс восемьдесят, ритмичный. Температура тридцать шесть и восемь.

Посмотрел склеры — желтушные. Кожа тоже с желтоватым оттенком. Язык обложен белым налётом.

— Екатерина Евгеньевна, — сказал я. — У вас в животе скопилась жидкость. Это называется асцит. Печень увеличена, есть желтуха. Мне нужно понять, почему это произошло. Скажите, вы не употребляете алкоголь? Не болели гепатитом?

— Нет, — покачала головой она. — Я вообще не пью. Ну, бокал вина на праздник максимум. Гепатита никогда не было.

Да и не похоже это на цирроз печени, он развивается годами, а не за неделю. Плюс портальная гипертензия.

Похоже на синдром Бадда-Киари. Тромбоз печёночных вен. Особенно учитывая то, что женщина принимает оральные контрацептивы. При их приёме повышается риск развития тромбозов и рекомендуется чаще сдавать кровь на коагулограмму. Только вот не все гинекологи предупреждают об этом пациенток, когда назначают контрацептивы.

— У вас тромбоз печёночных вен, — сказал я. — Это называется синдром Бадда-Киари. Вены, по которым кровь уходит из печени, закупорились тромбами. Кровь застаивается в печени, та увеличивается, жидкость выходит в живот. Это серьёзное состояние, требует срочного лечения.

— Опасное? — испугалась та.

— Да, но вы попали к нам вовремя, — ответил я. — Я вас госпитализирую и начну терапию. Первое, что мы сделаем — это откачаем жидкость из брюшной полости. Лапароцентез. Вам станет легче дышать, боль уменьшится. Плюс назначим препараты, которые разжижают кровь, чтобы тромбы не росли дальше. Хорошо?

Екатерина Евгеньевна кивнула. Я развернулся к Козловой.

— Оформляйте её с асцитом и синдромом Бадда-Киари в терапию, но сначала она отправится в хирургию, — распорядился я. — Никифорову скажите, пусть малую операционную к лапароцентезу готовит.

— Вряд ли он рад будет, ёк-мокарёк, — хмыкнула та, но со мной не спорила. Позвонила в хирургию и засела за бумаги.

Я тоже сел за стол писать свою часть документации. Назначения, осмотр, анализы.

— П-с-с-с, — раздалось из коридора.

Я сначала подумал, что послышалось.

— П-С-С-С, — ещё громче.

Что происходит?

— Доктор, вас там в коридоре другой доктор зовёт, — смущённо сказала пациентка. — Мне его в щель видно.

А, вот оно что.

— Спасибо, — хмыкнул я.

Вышел в коридор и увидел Никифорова. Красный как рак.

— Ты чего творишь? — вздохнул я.

— Сань, я не хочу делать никакой лапароцентез! — заявил он. — Оставь это до утра, пусть утром Кротов делает! Это же прокол живота! Я не умею.

Радует, что он хотя бы знает, что это.

— Тох, там огромный живот, жидкости литров пять-шесть минимум, — ответил я. — Нужно откачивать. Это базовая манипуляция.

— Но я не умею, — повторил Никифоров почти крича. — Я же не делал это. В ординатуре только на манекене. А на живом человеке никогда! Давай оставим до утра, умоляю!

— До утра нельзя, — покачал я головой. — Видишь, какой у неё живот? Она еле дышит. Диафрагма поджата жидкостью. Если оставим до утра — может развиться дыхательная недостаточность. Нужно делать сейчас.

— Мне конец! — схватился он за голову. — Я проткну кишечник, заражу брюшную полость, я…

— Не ори так, — зашипел я на него. — Я буду рядом и со всем помогу.

И снова мне играть роль хирурга. Что ж, уже начинаю привыкать к некой своей универсальности.

Никифоров несколько секунд смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Ладно, — согласился он. — Только помогай!

— Договорились, — со вздохом кивнул я. — Пока что забирай её, зови анестезиолога, чтобы местную анестезию поставил. А то сам ты вряд ли справишься. И скажи медсестре, чтобы всё подготовила. Я скоро подойду. Кстати, кто сегодня в реанимации?

— Горшков, — отозвался Никифоров.

Снова он. Но деваться некуда, это рабочая ситуация, так что личные обиды ему придётся отложить.

Никифоров забрал пациентку, я же до конца заполнил документы, передал их в терапию, чтобы там уже готовили палату, и отправился в операционную.

Помылся, переоделся в хирургический костюм. Всё так же пользовался казённым, но надевать его стало куда проще.

В малой операционной Никифоров был один. Я решил проводить процедуру здесь для стерильности.

— А где Максим Игоревич? — удивился я.

— Местную анестезию сделал и ушёл, — отозвался Тоха. — Говорит, что дальше он тут не нужен.

Шикарно, просто великолепно.

— Ладно, — вздохнул я. — Приступим.

Медсестра уже приготовила всё необходимое для лапароцентеза: троакар с тупым стилетом, катетер, шприцы, стерильные перчатки, марлевые салфетки, ёмкость для сбора жидкости.

— Троакаром делается прокол брюшной стенки, — сказал я. — Стилет внутри тупой, чтобы не повредить органы. Прокалывать надо по средней линии живота, на три-четыре сантиметра ниже пупка. Или по белой линии, между пупком и лобком. Прокалывать будем медленно, аккуратно. Как только попали в брюшную полость — чувствуется провал, сопротивление исчезает. Вынимаем стилет, оставляем троакар. Через троакар выходит жидкость. Подключаем систему, собираем жидкость в ёмкость. За раз мы с тобой откачиваем не больше пяти-шести литров, чтобы не было резкого падения давления. Понял?

— Понял, — кивнул тот. — Тогда приступаем.

Он взял троакар.

— Точка прокола здесь, — показал я пальцем на кожу. — Три сантиметра ниже пупка, по средней линии. Прокалывай под углом сорок пять градусов, направляя вниз и назад, к малому тазу. Медленно, вращательными движениями. Не дави сильно. Чувствуй сопротивление. Как только провалится, остановись.

Никифоров приставил троакар к коже, начал медленно нажимать, вращая инструмент. Кожа прогнулась, потом троакар вошёл внутрь. Миллиметр за миллиметром. Наконец, резкий провал.

— Мы в полости, — сказал я. —