Бывает и хуже? Том 5 - Игорь Алмазов

Вообще-то один, но не будем сейчас об этом.

— Полиции нет до этого дела! — воскликнул Горшков.

— Вообще-то есть, — ответил я. — У них имеются планы на раскрытие преступлений такого типа. И тут я преподношу им раскрытое дело на блюдечке. Так что они с радостью меня послушают и запросят список звонков у вашего оператора. Да, вы можете сесть оба. Только вы будете сидеть куда дольше Никифорова.

Максим Игоревич сжал кулаки и замолчал.

— В общем, или вы завтра же обо всём рассказываете Савчук и она решает, что с вами делать, — сказал я. — Или я всё расскажу полиции. Решайте сами.

Жаль Елизавету Михайловну, на неё сваливается слишком многое. Однако надо решать подобные проблемы. Из-за этого реаниматолога по-настоящему нуждающимся могло не хватать препаратов!

Горшков смотрел на меня с ненавистью.

— Вы… — начал он.

— Я что? — спокойно спросил я. — Предлагаю вам спасти свою шкуру. Или вы хотите, чтобы полиция всё раскопала сама? Тогда вам светит реальный срок. Лет пять-семь. Выбирайте.

Он сжал кулаки сильнее, до побелевших костяшек. Сделал шаг ко мне.

— Как же ты меня достал! — прорычал он. — Просто точная копия своего дяди.

— Да я к вам тоже любви не питаю, — парировал я. — Ещё раз повторяю, выбирайте. Или вы сами идёте к Савчук, или я сам иду в полицию.

Этого варианта я хотел избежать, потому что закончится он плохо. Однако если Максим Игоревич будет упрямиться, тогда придётся.

— Вам понятно? — с нажимом спросил я.

— Понятно, — процедил тот. — Понятно.

Он развернулся и вышел из ординаторской. Что ж, посмотрим, сдержит ли он своё слово. Если нет — придётся действовать жёстко. Я эту подставу просто так не оставлю.

Развернулся к Никифорову. Тот стоял весь бледный от страха.

— Как давно вы этим промышляете? — спросил я.

— Пару месяцев. Я сначала тебе напрямую предложил. А потом он предложил по-другому, — ответил Тоха. — Сань, я…

— Почему я? — спросил я.

Никифоров опустил взгляд вниз.

— Максим Игоревич предложил, — ответил он. — Я изначально на тебя очень злился. Ты резко изменился тогда, стал правильным, принципиальным, уверенным в себе. Казалось, что всё у тебя получается. На твоём фоне я был жалким. И он предложил это сделать, я согласился, не думая. А потом ты стал всё больше мне помогать. Мне каждый раз было стыдно, но Горшков говорил, что если что — я пойду ко дну один.

Он по-прежнему избегал смотреть мне в глаза. Ещё бы, представляю, как ему стыдно.

— Горшков почти наверняка завтра же всё расскажет Савчук, — сказал я. — Но тебе нужно сделать то же самое. Иначе он всё равно заляпает тебя грязью сильнее, чем было на самом деле.

— Я и так собирался, — кивнул Тоха. — Не хотел этого больше, правда. И сам желал всё рассказать, не по-людски мы поступали…

Мы немного помолчали. Ну, хотя бы радует, что Никифоров смог сделать выводы из произошедшего.

— А что меня ждёт? — спросил он.

Хороший вопрос. Я и сам не знал, как решит эту ситуацию Савчук. По-хорошему — уголовное дело, увольнение, разбирательство. Но учитывая вечный дефицит кадров — даже не знаю.

— Не могу сказать, — ответил я. — В любом случае надо было думать головой.

Я собрался уходить, но Никифоров меня остановил.

— Сань, прости меня! — воскликнул он. — За всё! Я знаю, что вёл себя отвратительно. Использовал тебя в поездках в Саратов. Предлагал тебе эту схему. Был плохим человеком. Плохим врачом. Плохим другом.

Я посмотрел на него. Он стоял, опустив голову, руки сжаты в кулаки. Искренне раскаивался.

Он не плохой, а просто слабый человек. Но сейчас хотя бы признаёт это.

— Тоха, слова — это просто слова, — ответил я. — Извинения — это хорошо. Но важнее поступки. Пока я не могу тебе доверять. После произошедшего я не могу назвать тебя другом. Покажи мне, что тебе жаль. Измени свою жизнь. Стань лучше. Лучшим человеком. Лучшим врачом. Тогда я поверю, что твои извинения искренние.

— Я постараюсь, — твёрдо ответил он. — Правда.

— Посмотрим, — кивнул я. — Отдыхай, завтра будет тяжёлый день.

Я вернулся к себе в ординаторскую, вновь засел за документацию. В голове крутился этот случай. Очередное воровство в больнице, сколько ж можно!

И Горшков, который хотел таким образом подставить меня. Всё-то я ему покоя не даю.

Минут через пятнадцать одну за другой я провёл две консультации в «СберЗдоровье». Случаи там были простые, справился довольно быстро.

Затем успел даже включить чайник, и меня снова позвали в приёмное отделение. На кушетке снова сидела женщина тридцати пяти лет, бледная, с румянцем на щеках. Держалась она за поясницу и ёжилась от холода. Явно температура.

— Частое мочеиспускание, боли в пояснице, температура тридцать восемь и три, — отчиталась всё та же фельдшер. — Думаю, пиелонефрит. Привезли сюда, потому что это терапевтическое.

— Понял, — кивнул я. — Спасибо.

Она, как обычно, молча закончила заполнять бумаги и ушла. Потрясающая женщина, ни одного лишнего слова. Я же подошёл к пациентке.

— Меня зовут Александр Александрович, — представился я. — А вы?

— Комарова Евгения Львовна, — ответила та. — Доктор, мне ужасно плохо.

— Расскажите, что вас беспокоит, — кивнул я.

Евгения Львовна поморщилась и кивнула.

— Три дня назад началось, — начала она. — Сначала просто часто бегала в туалет. Каждые десять минут. И жжение было, когда, ну, в туалет ходила. Думала, цистит, стала пить клюквенный морс, брусничный лист. Но не помогло. Вчера поднялась температура. Тридцать восемь с чем-то была. Появились боли в пояснице. Справа. Ныло сильно. Ну, я мазью натирала, вроде ничего. А вот ночью совсем невмоготу стало. Температура под сорок, знобит, тошнит. И боли такие, что не могу нормально стоять.

И снова пациент, который терпел дома до последнего, чтобы ночью приехать на скорой.

— Моча обычная? — спросил я. — Цвет, примеси?

— Запах был странноватый, — призналась пациентка. — Гнилостный словно.

— Хронические заболевания есть? — продолжил я. — Почки не беспокоили раньше?

— Нет, — покачала она головой. — Никогда такого не было.

— А переохлаждения?

— Это было, — призналась она. — Март, хочется весны уже… Надела пальто позавчера, и ветер как раз был.

Всё понятно. Вероятно, изначально начинался цистит, который вскоре перешёл в пиелонефрит. Я начал осмотр.

Температура уже была тридцать восемь и восемь. Давление сто тридцать на восемьдесят, пульс сто, учащённый.

Пропальпировал живот: мягкий, безболезненный. Печень и селезёнка не увеличены. Хорошо.

Потом проверил симптом Пастернацкого — поколачивание по пояснице. Пациентка отреагировала резким вскриком справа.

— Больно? — спросил я.

— Очень, — поморщилась она.

Значит, поражена правая почка. Не двусторонний.

— Евгения Львовна, у вас острый пиелонефрит, — объявил я. —