История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

множились всевозможные техники подчинения [assujettissement] тел и контроля населения. Так началась эра «биовласти». Два направления, по которым она развивалась, в XVIII веке оставались четко разграниченными. Со стороны дисциплины тон задавали институты – армия, школа; велись исследования в области военной тактики, обучения, воспитания, строения обществ, от сугубо военных выкладок Морица Саксонского до политических мечтаний Гибера или Сервана[60]. Со стороны регулирования населения развивалась демография, анализировалось соотношение между ресурсами страны и числом ее жителей, сводились в таблицы богатства и их обращение, жизни и их вероятная продолжительность: Кенэ, Моо, Зюсмильх[61]. Абстрактным дискурсом, в котором пытались связать две эти техники власти между собой и получить таким образом ее общую теорию, служила, по всей видимости, философия «идеологов»[62] как теория идеи, знака, индивидуального генезиса ощущений, но также и социальной композиции интересов – «идеология» как доктрина образования, но также и договора, и упорядоченного формирования общества. Однако на деле они состыкуются не на уровне спекулятивного дискурса, а в виде конкретных устройств, которые составят в XIX веке большую технологию власти. Одним из самых важных в числе этих устройств станет диспозитив сексуальности.

Не приходится сомневаться в том, что биовласть была необходимым элементом развития капитализма, который не мог обойтись без контролируемого введения тел в аппарат производства и согласования феноменов населения с экономическими процессами. Но капитализм потребовал большего: помимо полезности и покорности тел и населения, ему понадобилось их наращивание; понадобились методы власти, подходящие для того, чтобы приумножать силы, способности и жизнь в целом, не осложняя вместе с тем их подчинения [assujettir]. Если развитие крупных государственных аппаратов как институтов власти обеспечивало поддержание производственных отношений, то зачатки анатомо– и биополитики – изобретенные в XVIII веке техники власти, присутствующие на всех уровнях социального тела и используемые в самых разных институтах (как в семье, так и в армии, как в школе, так и в полиции, как в индивидуальной медицине, так и в управлении коллективами), – действовали на уровне экономических процессов, их развертывания, занятых в них и служащих им подспорьем сил, а также работали как факторы социальной сегрегации и иерархизации, балансируя силы тел и коллективов, вводя отношения доминирования и эффекты гегемонии. Согласование накопления людей с накоплением капитала, связка роста численности человеческих групп с экспансией производительных сил и дифференциальным распределением прибыли стали возможны, помимо прочего, благодаря отправлению биовласти, принимавшей разнообразные формы и применявшей множество приемов. Вложение в живое тело, повышение его ценности, распределительное управление его силами были в этот момент необходимы.

Многократно ставился вопрос о роли, которую могла сыграть в период начального формирования капитализма аскетическая мораль. Но в том, что произошло в XVIII веке в некоторых странах Запада и было суммировано развитием капитализма, нужно усмотреть другой и, возможно, более масштабный феномен, нежели эта новая мораль, которая, казалось, принижала тело: это было ни много ни мало вступление жизни в историю – я имею в виду вступление феноменов, относящихся к жизни человеческого вида, в порядок знания и власти, в поле политических техник. Я не хочу сказать, что в этот момент жизнь и история соприкоснулись впервые. Напротив, биологическое тысячелетиями давило на историческое с невероятной силой: эпидемия и голод были двумя большими драматическими формами этого отношения, существовавшего, таким образом, под знаком смерти. В XVIII веке развитие экономики, прежде всего сельского хозяйства, повышение производительности и приумножение ресурсов со скоростью, даже превосходившей скорость демографического роста под их влиянием, несколько ослабили в круговом процессе эти неизбывные угрозы: эра жестоких опустошений, вызванных голодом и чумой, закончилась – если не считать нескольких рецидивов – до Великой французской революции. Cмерть начинает выпускать жизнь из своих мучительных объятий. В то же время их ослаблению способствуют и развитие знаний о жизни в целом, и совершенствование сельскохозяйственных техник, и наблюдения над жизнью людей, и меры, направленные на рост ее продолжительности: частичное овладение жизнью отодвигает некоторые из прямых угроз смерти. На отвоеванной таким образом территории, организуя и расширяя ее, процедуры власти и знания включают процессы жизни в свое ведение, начинают их контролировать и изменять. Западный человек постепенно узнает, что значит быть живым видом в мире живого, обладать телом, определенными условиями существования и вероятной продолжительностью жизни, индивидуальным и коллективным здоровьем, силами, подвластными его влиянию, и пространством для их оптимального распределения. Наверное, впервые в истории биологическое отражается в политическом: состояние жизни перестает быть недостижимой подосновой, лишь временами просвечивающей сквозь мрак непредсказуемости и неизбежности смерти; оно частично переходит в поле контроля знания и вмешательства власти. Власть отныне будет иметь дело уже не просто с субъектами права, которых она может в крайнем случае покарать смертью, а с живыми существами, и ее воздействие на них смещается на уровень самой жизни: опека над жизнью, а вовсе не угроза смерти, дает ей доступ прямо к телу человека. Если волны натиска движений жизни и процессов истории друг на друга можно назвать «биоисторией», то под «биополитикой» следует понимать то, что вводит жизнь и ее механизмы в область ясных расчетов и делает власть-знание агентом трансформации человеческой жизни. Это вовсе не означает, что жизнь без остатка вошла в поле действия техник, которые властвуют и управляют ею: она постоянно ускользает. За пределами западного мира существует голод, и в куда бóльших масштабах, чем раньше; биологические риски, угрожающие человеческому виду, тоже стали, возможно, только больше, во всяком случае – серьезнее, чем до возникновения микробиологии. И всё же можно было бы назвать «порогом биологической современности» общества момент, когда человеческий вид вошел в качестве ставки в свои собственные политические стратегии. Тысячелетиями человек оставался тем, кем он был для Аристотеля, – животным, способным, помимо жизни, к политическому существованию. Современный человек – это животное, в политике которого решаются вопросы его жизни как живого существа.

Это преобразование имело значительные последствия. Нет нужды заострять внимание на сдвиге, который произошел тогда в режиме научного дискурса, и на том способе, каким двойная проблематика жизни и человека пронизала и перераспределила строй классической эпистемы. Если был поставлен вопрос о человеке – в его специфичности живущего и в его специфичности среди живущих, – то причину этого следует искать в новом отношении между историей и жизнью, в двояком положении жизни, оказавшейся и вне истории – как ее биологическое окружение, и внутри человеческой историчности, проникшей в нее своими техниками знания и власти. Нет нужды заострять внимание и на умножении политических технологий, которые вкладываются с тех пор в тело, здоровье, питание, обитание, условия жизни – во всё пространство существования.

Другим следствием развития биовласти стало растущее значение динамики нормы в ущерб