История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

Здесь нужно разделить два вопроса. Первый: предполагает ли анализ сексуальности как «политического диспозитива» обязательное вынесение за скобки тела, анатомии, всего биологического и функционального? На этот вопрос, полагаю, можно ответить: нет. Во всяком случае, цель настоящего исследования заключается именно в том, чтобы показать, как диспозитивы власти напрямую сцепляются с телом – с телами, функциями, физиологическими процессами, ощущениями, удовольствиями. Тело вовсе не исключается, напротив, его берется выявить анализ, в котором биологическое и историческое не следуют друг за другом, как в эволюционизме старых социологов, а объединяются взаимосвязью, всё усложняющейся по мере развития современных технологий власти, мишенью которых становится жизнь. Целью, таким образом, является не «история ментальностей», схватывающая тела лишь через те способы, какими их воспринимали и придавали им смысл и ценность, а «история тел» и тех способов, какими вкладывались во всё самое материальное и живое, что в них только есть.

И второй вопрос: разве не оказывается материальность, о которой здесь идет речь, как раз материальностью пола и разве нет парадокса в попытке писать историю сексуальности на уровне тел, никак не затрагивая пол? Ведь, в конце концов, разве не обращается власть, действующая через сексуальность, именно к этому элементу реальности, каковым является «пол» – пол вообще? С тем, что сексуальность не является по отношению к власти внешней областью, которой власть в таком случае навязывает себя, а является, наоборот, эффектом и инструментом устройств власти, еще можно смириться. Но пол – разве не есть он «другое» по отношению к власти, для сексуальности, в свою очередь, служа очагом, вокруг которого она насаждает свои эффекты? В том-то и дело, что саму идею пола вообще нельзя принять без уточнений. Что такое «пол»: опорная точка в реальности, которая поддерживает проявления «сексуальности», или, скорее, сложная идея, исторически сформировавшаяся внутри диспозитива сексуальности? Можно, по крайней мере, показать, как эта идея «пола» сформировалась при участии различных стратегий власти и какую вполне определенную роль в этих стратегиях она сыграла.

Обозревая основные векторы развития диспозитива сексуальности с XIX века, можно на всём их протяжении проследить и за тем, как разрабатывалась идея, согласно которой, помимо тел, органов, соматических локализаций, функций, анатомо-физиологических систем, ощущений и удовольствий, существует нечто другое – другое и большее, имеющее свои внутренние свойства и свои собственные законы: «пол». Так, в процессе истеризации женщины «пол» определялся трояко: как то, что на равных принадлежит и мужчине, и женщине; как то, что принадлежит по преимуществу мужчине и чего, соответственно, недостает женщине; но еще и как то, что само по себе конституирует тело женщины, подчиняя его всё целиком репродуктивной функции и без конца раздражая его эффектами этой функции. Истерия интерпретировалась в рамках этой стратегии как игра пола, являющегося и «одним», и «другим», и целым, и частью, и принципом, и нехваткой. В рамках сексуализации детства разрабатывалась идея пола, который присутствует (как факт анатомии) и отсутствует (с точки зрения физиологии); присутствует, судя по его активности, и отсутствует, судя по невыполнению репродуктивного предназначения; актуален в своих проявлениях и скрыт в своих последствиях, чья патологическая тяжесть проявится только позднее; и если детский пол всё еще присутствует у взрослого, то не иначе как в форме тайной причинности, которая стремится свести на нет его взрослый пол (одной из догм в медицине XVIII–XIX веков было представление о том, что преждевременные проявления пола впоследствии вызывают бесплодие, импотенцию, фригидность, неспособность испытывать удовольствие, бесчувствие). Таким образом, по мере сексуализации детства формировалась и идея пола, отмеченного сущностной игрой присутствия и отсутствия, скрытого и явного; как особенно яркое свидетельство этой игры и воспринималась мастурбация с теми последствиями, которые ей приписывали. В психиатризации извращений пол соотносился с биологическими функциями и с анатомо-физиологическим аппаратом, придающим ему «смысл», то есть предназначение, но в то же время отсылал к некоему инстинкту, который в силу собственного развития и в зависимости от объектов, на которые он направлялся, делал появление разных видов извращенного поведения возможным, а их генезис – объяснимым. Здесь «пол» определялся через переплетение функции и инстинкта, предназначения и значения, и в этом варианте его особенно яркой манифестацией стало эталонное извращение – «фетишизм», который как минимум с 1877 года служил путеводной нитью для анализа всех прочих отклонений, так как в нем ясно прочитывалась фиксация инстинкта на объекте по модели исторического сцепления и биологического несоответствия. И наконец, в социализации репродуктивного поведения «пол» описывался как замкнутый между законом реальности (прямым и самым бескомпромиссным выражением которого служат экономические нужды) и экономией удовольствия, всегда стремящейся если не отмести, то обойти этот закон. Самая известная разновидность «обмана деторождения» – «coïtus interruptus»[63] – обозначает точку, в которой инстанция реальности заставляет положить конец удовольствию, а удовольствие находит возможность состояться вопреки предписанной им реальностью экономии. Как видим, именно диспозитив сексуальности через различные свои стратегии сформировал идею «пола» и в четырех основных формах – истерии, онанизма, фетишизма и прерванного сношения – продемонстрировал, что пол подчинен игре целого и части, принципа и нехватки, отсутствия и присутствия, избытка и недостатка, функции и инстинкта, предназначения и смысла, реальности и удовольствия. Так постепенно выстроился каркас общей теории пола.

Созданная таким образом, эта теория выполнила в рамках диспозитива сексуальности ряд функций, которые сделали ее необходимой. Особенно важны три из них. Прежде всего, понятие «пола» позволило сгруппировать определенные анатомические элементы, биологические функции, формы поведения, ощущения, удовольствия в искусственном единстве и привести это вымышленное единство в действие как принцип причинности, вездесущий смысл, секрет, всюду дожидающийся открытия: в результате пол заработал как уникальное означающее и универсальное означаемое. Кроме того, преподнося себя одновременно в качестве анатомического факта и нехватки, функции и латентности, инстинкта и смысла, пол смог провести линию соприкосновения между знанием о человеческой сексуальности и биологическими науками о размножении: так это знание, не заимствуя у этих наук по большому счету ничего – кроме нескольких сомнительных аналогий и механически перенесенных в другую область концепций, – получило по праву соседства гарантию квазинаучности, а отдельные элементы биологии и физиологии в силу того же соседства стали в сумме служить для человеческой сексуальности принципом нормальности. И наконец, понятие пола сделало возможным важнейший маневр: оно позволило перевернуть представление об отношениях между властью и сексуальностью, представив сексуальность отнюдь не в ее сущностной и позитивной связи с властью, а в ее опоре на некую особую и неизбывную инстанцию, которую власть всеми силами пытается подчинить [assujettir]; так идея «пола» позволила обойти то, что составляет