Эпизоды : Сборники мемуарных очерков - Сергей Львович Войцеховский

Ничто — казалось бы — их к этому не располагало. По рождению, Пашков принадлежал к одному из богатейших семейств России. Состояние его предков — как и Строгановское — было создано Уральской горной промышленностью, росту которой Петр Великий способствовал реформами и войнами. Знаменитый московский дворец до сих пор называется — даже в советских путеводителях — Пашковским домом. Однако, по образованию и воспитанию мой современник был не только русским, но и европейцем. Его дед, Василий Александрович, отставной гвардии полковник, основавший в Петербурге так называемое Общество поощрения духовно-нравственного чтения и положивший этим начало секте пашковцев, эмигрировал в 1884 году и поселился в Англии. Связь с этой страной сохранил внук, учившийся в Кембридже, но оставшийся российским подданным. Поэтому он должен был отбыть воинскую повинность на родине деда и сделал это, как вольноопределяющийся Кавалергардского полка, с которым, в офицерском чине, участвовал в войне с Германией. В Соединенные Штаты он приехал из Европы после крушения надежды на скорое освобождение отечества от большевиков.

Моя семья испытала его доброту и щедрость, когда он предоставил нам квартиру в своем доме, вблизи Толстовской фермы, где я тогда служил, и в течение года отклонял какую-либо плату. Позже, желание стать православным священником побудило его расстаться со всем имуществом. Вырученные средства он немедленно роздал. Мне стоило немалого труда отказаться от денег, которые он настойчиво хотел подарить.

М. А. Пашкова скрывала под напускной суровостью такую же доброту и щедрость. Когда ее муж стал священником в Ново-Дивеевском монастыре, в окрестностях Нью Иорка, они жили в обстановке, которую иначе, чем бедностью, нельзя было назвать.

* * *

Выслушав рассказ о неудачных поисках доступной по цене иконы, А. А. Пашков спросил:

— А почему бы вам не обратиться к Золотницкому?

Вопрос показался мне странным. Бывший киевский, а затем парижский ювелир был в Нью Иорке владельцем антикварного магазина, славившегося замечательным подбором редких русских вещей. В его витринах можно было увидеть драгоценные изделия Фаберже и другие произведения русского искусства, украшенные золотом и самоцветными камнями. Найти там икону по моим скромным средствам казалось невозможным. Сомнением я поделился с Александром Александровичем, но он сказал:

— Ничего… Сошлитесь на меня… Я недавно ему кое-что продал… Он вам поможет.

Ни на что не надеясь, я последовал этому совету.

* * *

Золотницкий оказался моложавым, смуглым человеком. В его внешности было что-то южное. Он легко мог сойти за испанца или итальянца. Принял он меня приветливо и, услышав ссылку на Пашкова, стал еще любезнее.

— Конечно — предупредил он — старинный русский образ обойдется вам слишком дорого, но из Парижа я недавно получил написанные там превосходные иконы в чеканных медных ризах… Взгляните сами… Если понравятся, я уступлю вам одну за пятьдесят долларов…

Не колеблясь, я поблагодарил, а затем, оглянувшись на украшавший магазин великолепный русский фарфор, задал несколько вопросов, обличивших мое к нему внимание. Вероятно поэтому Золотницкий предложил мне взглянуть на другие комнаты, оказавшиеся поразительным музеем русской старины. Затем, вернувшись в первую, он подвел меня к низкому столику, на котором, под стеклом, лежали круглые и квадратные табакерки Елизаветинской и Екатерининской эпохи и сверкал крупными бриллиантами золотой портсигар, на котором британский король Георг Пятый был изображен в красном мундире и голубой ленте ордена Подвязки. Приподняв стекло, Золотницкий передал его мне и спросил:

— Как вам это нравится?

Я замялся… Обидеть любезного антиквара не хотел, но похвалить крикливое богатство показанной мне вещи не мог. Он заметил мое колебание, улыбнулся, взял портсигар из моих рук, поднял его высоко и с расстановкой, подчеркнувшей каждое слово, сказал:

— Я тут его держу…

Остановившись на мгновение, он продолжил фразу:

— Чтобы они видели разницу между этой дрянью и настоящим русским искусством!

Своих богатых покупателей он, конечно, не назвал, но я его и так понял.

Императорская портупея

Поезд нью-йоркского метро проезжал в вечерней темноте над низкими крышами Астории. Первый снег, выпавший днем, блестел на них тонким покровом в серебряном свете высоких фонарей. Вагоны громыхали, скрипели на поворотах. Они были, в этот поздний час, пустыми. Одинокий старик дремал в углу, закрыв глаза. В моих руках был узкий, деревянный, лакированный ларец, запертый маленьким ключей. На вправленной в крышку перламутровой таблице было написано: «Император Николай Первый». В самом ларце лежали его портупея и перчатки императрицы. Я вез их в казавшийся мне тогда — в 1966 году — верным хранилищем исторических реликвий Кубанский войсковой музей.

* * *

В одной из моих комнат висит на стене литография, на которой сказано, что она была напечатана, с Высочайшего соизволения, петербургским литографом А. Мюнстером с рисунка и гравюры академика А. Кольба. Надпись на русском и французском языке поясняет, что литография изображает «кабинет в Бозе почившего Августейшего Государя Императора Николая Первого, в котором Его Величество скончался 18-го февраля 1855 года».

Этот царский кабинет был загроможденной многими вещами, тесной комнатой под низким, сводчатым потолком. Он был освещен одним, большим окном, за которым были видны верхушки нескольких деревьев и колоннада другого здания. Стены были обтянуты узорчатым штофом и увешаны картинами — изображениями батальных событий. В амбразуре, вдоль окна, затянутого внизу темной занавеской, стоял короткий стол, а на нем — несколько книг и ящик с ручкой на крышке. Рядом, в самой комнате, был второй, письменный стол. Перед ним — простой стул и, слева от него, круглый столик на одной ножке. На письменном столе — в центре и справа — были расставлены: часы, чернильница, звонок, портрет императрицы в темной рамке и, рядом, небольшая рамочка. Слева, на том же столе, стоял чугунный дворцовый гренадер.

Правый угол комнаты, в котором амбразура сходилась со стеной, был сплошь завешан мужскими и женскими портретами, вероятно, царских сыновей и дочерей. Простенок от этого угла до камина был занят громоздким и вряд ли удобным диваном. Его высокая, прямая спинка ничем украшена не была. Стоявшие на камине часы во французском вкусе эпохи были придавлены тяжелым, бронзовым бюстом Петра Великого. Рядом, небольшая чугунная группа изображала убитого всадника, упавшего навзничь на пологий камень, и его коня. Между диваном и камином, изголовьем к стене, была втиснута походная, складная кровать, на которой император скончался. Низко над ней висел на стене портрет молодого офицера в расшитом галунами гусарском доломане, высоком кивере и ментике. Напротив, у другой стены, стояло зеркало в широкой раме, а с обеих его сторон тянулись к потолку большие свечи в изогнутых канделябрах. Рядом