Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

— По какому вопросу, судари? — спросил высокий, загораживая вход.

Полоцкого он узнал наверняка — здесь его всем знать положено. И не то чтобы не пускал, а нарочно показывал: наша вотчина, и правила тоже наши, хоть бы из какой Конторы вы приехали, господа хорошие.

А вот второй смотрел не на его высокородие — на меня. Ноздри задергались чаще, глаза сузились. Будто почуял что-то необычное и теперь вынюхивал, разбираясь — и разобраться никак не мог. И оттого осторожничал, но бояться, пожалуй, не боялся.

Что ж. Волколаки — это тебе не шиши, и не черти с Апрашки. Видимо, на особых граждан калибром покрупнее мое сомнительное обаяние уже не действует.

— По государственному. Уйди с дороги, любезный, — сказал Полоцкий тем голосом, каким обычно велят подать шинель.

Волколак насупился, но когда его высокородие шагнул вперед, все-таки отступил. Мы прошли в парадную, и Тойво шагнул следом, без приказа. Я кивнул ему через плечо — правильно.

И уже у ступенек оглянулся напоследок. Те двое, что стояли у входа, шли за нами, а с улицы к открытой двери подтягивались еще — трое, четверо, и все молча, без суеты, как будто так и надо.

Лестница для парадной оказалась узкая, не иначе экономили, когда строили. Чугунные перила, затоптанная ковровая дорожка, запах пыли и кухни из-за какой-то двери. На площадке между первым и вторым этажом расположились еще двое волколаков. Эти выглядели постарше и как-то поспокойнее: привалились к стене, скрестив руки, и смотрели, хоть и с прищуром, все же без особой злобы. Когда Полоцкий прошагал мимо, даже не шевельнулись.

А вот когда я поравнялся — один вдруг отлип от стены и протянул руку. И уж точно не поздороваться.

— Только тронь. — Я сдвинул полу сюртука, и рукоять кинжала блеснула серебром в полумраке. — Без пальцев останешься.

Волколак посмотрел на кинжал. Потом на меня — и руку все-таки убрал, отступив обратно к стене. А второй даже не шелохнулся. Видимо, рассудил, что служба службой, а пальцев лишних у него не имеется.

Внизу в очередной раз хлопнула дверь, и раздались шаги. Те, с улицы, заходили следом. Набивались в подъезд, как селедки в бочку, и на лестнице наверняка уже становилось тесно. Я не оглядывался, но слышал, как парадная за спиной наполнялась негромким шарканьем и сопением. От кого-то отчетливо пахло псиной, однако падать на четвереньки и мчаться рвать нас на части никто пока не спешил. То ли опасались, то ли просто — не велели связываться.

Мы поднялись на второй, этаж, и Полоцкий шагнул к темно-зеленой двери с латунной ручкой. И постучал — вроде бы и без особой силы, но так, что петли дернулись, и по лестнице эхом покатился грохот.

Тихо.

Полоцкий подождал, постучал снова. За дверью все так же царила тишина, но шаги и сопение на лестнице стали громче — особым гражданам явно стало скучно толпиться внизу.

— Сказано было — Павел Яковлевич не принимают! — послышалось за спиной.

Полоцкий медленно обернулся. Я тоже глянул — и увидел, как в пролетах, от самого низа до нашей площадки, стоят, сидят на ступеньках, привалились к стенам. Десятка полтора уже волколаков, а то и больше. Кто в поддевке, кто в пиджаке, один — вообще в жилете на голое тело, как будто выскочил из дому впопыхах, на ходу прихватив, что подвернулось под руку. Глаза поблескивали в полумраке, и какие-то из них на человеческие походили, разве что если совсем не приглядываться.

Полоцкий посмотрел на меня. Потом на Тойво — и едва заметно кивнул.

Понял, не дурак. Дурак бы не понял.

— Тойво. Там, кажется, с замком беда какая-то приключилась, — сказал я. — Хозяин и рад бы открыть, да не получается. Поможем?

Великана не пришлось просить дважды. Он шагнул вперед, и на площадке тут же стало тесно. Я заметил улыбку — широкую, почти детскую. Все понял, хоть на вид и дуб дубом. Тойво засучил рукава и двинулся к двери, явно прикидывая — плечом ее выбить или просто снять с петель.

Ну, или вместе с петлями.

И внизу загрохотало. Разом, по всей лестнице — сапоги, ботинки. Я выхватил «кольт» и развернулся. Ствол уставился в пролет, где ближайшие волколаки — двое с площадки, старшие — уже не прятали клыки. А за ними — еще и еще, и у всех глаза горели тусклыми желтыми фонариками.

— Назад, сучьи дети! — рявкнул я, взводя курок. — Или все тут ляжете!

Голос ударил в стены и покатился вниз по лестнице. И вся эта орава дернулась, будто я не револьвер навел, а «максим» на колесах выкатил. Передние шарахнулись назад, задние подались к стенам. Кто-то внизу грохнулся со ступеньки, ругаясь сквозь зубы. Когти, клыки, желтые глаза в полумраке — и пахло от них теперь так, что хоть нос затыкай.

Но не лезли. Замерли, скалились — однако подниматься обратно не спешили. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы за моей спиной не скрипнула дверь. Та самая, которую Тойво уже примеривался выдрать из стены.

— Что за шум? Что тут у вас такое творится, милейшие? — поинтересовался кто-то. Голос у него был недовольный, чуть сонный и как будто нисколько даже не встревоженный. — Честному человеку поработать не дадут, право слово!

Глава 14

Я обернулся, не опуская «кольта». Ствол по-прежнему смотрел на лестницу — чтобы господам волколакам не вздумалось выкинуть чего такого.

В дверном проеме стоял невысокий господин в стеганом домашнем халате. В распахнутом вороте виднелась волосатая грудь, на ногах — мягкие сафьяновые туфли. Полное чуть оплывшее лицо, мясистый нос, залысины. Ровесник Полоцкого. Или самую малость старше — но сохранился господин так себе. Растолстел к своим годам, обрюзг и рядом с его высокородием выглядел если и не жалко, то по меньшей мере блекло и невыразительно.

— Ах, это вы, Сергей Иванович. Мне следовало догадаться.

В голосе прорезалась тоска. Появление статского советника из Конторы для особых граждан наверняка означало неприятности. А уж после того, как утром на Большой Московской зарезали городового — неприятности весьма масштабные. Не знать об этом тут не могли. Поэтому и заперлись в квартире, согнав к дому волколаков чуть ли не со всей Петербургской стороны. Видимо, надеялись, что конторским не хватит духу лезть и все как-нибудь обойдется.

Ну да, как же. Шиш вам, зубастые. И не тот, что Тришка, а самый