Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

С такими же глазами ко мне прибежал и князь, приблизившись, он даже не задумался. То ли вековой инстинкт выживания, то ли свежий мистический трепет ударили ему в голову, но он даже не стал искать сухого островка. Тяжёлое тело князя в роскошной, подбитой дорогим мехом шубе с чавкающим, влажным звуком рухнуло прямо в весеннюю жижу. Грязь брызнула во все стороны, испачкав его лицо и бороду, когда он уткнулся лбом в раскисшую землю в двух шагах от моих сапог.

— Встань, Юре Иванович, — произнёс я ровно, не выказывая ни удивления, ни презрения, после его стандартного представления. Для меня этот жест был лишь очередным доказательством того, что операционная система государства перепрошита успешно. — Негоже моему оружничьему в грязи сей валяться. Отрись да подойди ко мне.

Щетинин, тяжело дыша, поднялся. Его дорогая одежда была безнадёжно испорчена, с пальцев капала жидкая глина, но в глазах светилась лишь собачья преданность и готовность внимать.

— Государь батюшка… — пробормотал он, судорожно обтирая руки о полы испоганенной шубы.

— Не за поклонами я пришёл, — жёстко перебил я его, доставая из-за пазухи свёрнутую пеньку и вкладывая её прямо в его перепачканные грязью ладони. — Внимай же и помни. Дважды говорить не стану, а спрос за исполнение будет скор и строг. Я — голова, княже. Ты — руки мои. Дел государевых у меня довольно, и над каждым мастером стоять мне недосуг.

Мы подошли вплотную к жерлу горна, от которого пылало нестерпимым жаром.

— Перво-наперво, — я указал на верёвку, которую князь держал как величайшую святыню, — вели лучшим кузнецам выковать из железа самого чистого полосу. Плоскую, гладкую, с краями округлыми. Длиною ровно в сию вервь. Ни на волос длиннее, ни на волос короче. Пусть сперва выстругают по ней дощечку деревянную, по лесине сей и сверяют ковку, дабы жар металла не спалил пеньку. А как железо остынет — приложат вервь начисто. Где лишек — сточить напильником. Сделают криво — спрос будет не с них, а с тебя. Когда полоса будет готова, принесёшь её мне, я сам её на равные доли размечу. То будет наше главное мерило длины на всю Державу.

Князь жадно кивал, ловя каждое слово.

— Как мера железная будет мною утверждена, сажай столяров за дело. Пусть точат из дуба сухого, выдержанного да олифой пропитанного, что сырости не боится, сотни таких же мерил. Каждое по железу вымерять и метки ставить. На всяком мериле деревянном, по всей длине, печать мою выжигать клеймом раскалённым. И чтоб к исходу третьей седмицы первые короба с мерилами уже ушли обозами по крупным градам.

Я видел, как расширяются его зрачки от осознания масштабов задачи.

Когда на следующий день он застал меня, утопающего в ворохах бумаг, зрачки его, и без того широкие вчера от масштаба задуманного, сегодня, казалось, вобрали в себя всё пространство моего кабинета, в который превратилась вся Средняя палата. Князь, волнуясь, развернул промасленную ветошь и с благоговением, будто икону, положил передо мной безупречно ровный брусок железа. Я взял его в руки — тяжёлый, холодный, гладкий как шёлк. Кузнецы постарались на славу.

Он же с поклоном протянул мне бархатный свёрток, в котором покоился набор крохотных инструментов, более похожих на забаву ювелира, чем на орудие кузнеца: острое, как игла, зубильце с рукоятью из вишнёвого дерева и маленький молоточек с бойком из полированной стали. Я кивнул, принимая их и его предусмотрительность, и жестом указал ему на стул. Сам же, отложив бумаги, тщательно протёр полосу чистым лоскутом, положив её на бархат.

Сперва, натянув тонкую, пропитанную мелом нить ровно меж торцов, я нашёл точную середину. Приставил острие зубила. Щетинин, как и присутствующие тут же Шигона с Мишуриным, затаили дыхание. Короткий, точный удар. Несильный, но выверенный до последней капли. Дзинь! — звонко ответил металл, и на его глади расцвёл серебряный шрам. Глубокая, чёткая риска — полметра. Есть. Затем, пользуясь той же нитью, я разделил эти половины ещё надвое, отметив их чуть менее глубокими зарубками — по двадцать пять и семьдесят пять сантиметров.

Дальше работал неспешно, тщательно перепроверяя свои внутренние ощущения после каждого движения и перепроверяя их по имеемым зарубкам. Князь молча наблюдал, как под моими руками рождается нечто куда более важное, чем меч или корона. Снова и снова я отмерял равные доли, и лёгкие удары молоточка пробивали всё новые и новые деления. Вот пошли десятисантиметровые зарубки, чёткие, уверенные. Следом, ещё более лёгкими, почти касательными ударами, я пробил деления, кратные пяти сантиметрам, и, наконец, едва заметные царапины-риски, отмечающие каждый сантиметр в отдельности.

Теперь у меня в руках лежал первый Эталон Длины. Я поднял полосу на уровень глаз. Свет от свечей, преломившись в свежих насечках, создал на миг подобие лучистой короны. Железный, прочный, неподвластный прихотям погоды и времени. Он не деформируется от влаги, не растянется от натяжения, не усохнет на жаре и не изогнётся от долгого хранения. Это был не просто кусок обработанного металла. Это был конец обману на торжищах, конец кривым стенам и мостам. От этой единственной полосы теперь можно было штамповать вторичные стандарты для каждого города, каждой ярмарки, каждой строительной артели во всей Державе. Рождался новый порядок, выкованный из железа и точного расчёта. Точнее, он уже сформировался и теперь осталось лишь малое, чтобы явить его в свет.

Я опустил Эталон на стол. Тусклый блеск испещрённого свежими рисками металла словно притягивал к себе свет всех свечей в палате. Шигона, Мишурин и Щетинин смотрели на эту железную полосу так, будто я только что на их глазах сотворил из пустоты новый Завет. В некотором смысле, так оно и было.

— Дело доброе, — произнёс я, прерывая затянувшееся молчание. Усталость вновь начала подбираться к вискам тупой пульсирующей болью, и я заставил себя говорить ровнее, экономя дыхание. — Но железо сиё, княже, мякотно пока. Уронит его дьяк нерадивый на каменный пол, аль мастер напильником тишком пройдётся — и сомнётся риска, сотрётся государева мера. А мерилу сему надлежит быть тверже самой скалы и пережить всех нас. Посему слушай, как укрепить его надобно, дабы резало оно стекло, а само ни единой царапины не ведало.

Князь Щетинин, слегка нахмурившись от таких формулировок, подался вперёд, ловя каждое моё слово. А один из писарей, что стенографировали всё происходящее в палате, тут же взял чистый лист и начал записывать мои слова, чтобы потом передать их князю.

В своей прошлой, вернее, одной из прошлых жизней, я досконально знал процесс науглероживания стали. В шестнадцатом веке чистой высокоуглеродистой стали