Царь. Книга 2 - Никита Хорошев

для таких нужд было не сыскать, железо из кричных печей выходило вязким и мягким. Чтобы поверхность эталона стала неуязвимой, её нужно было насытить углеродом, провести цементацию, а затем резко охладить.

— Вели взять трубу железную, аль короб тесный, дабы полоса наша в него впору легла, — начал я объяснять процесс, переводя химию на язык, понятный средневековому боярину. — Истолките в пыль угля древесного, берёзового. Смешайте его с толчёным рогом, жжёной костью да с обрезками кожи ветхой. Насыпьте той смеси на дно короба, уложите меру нашу, и сверху доверху тем же порошком засыпьте, дабы ни единой щели не осталось. А короб наглухо замажьте глиной жирной, чтоб дух вольный внутрь не пробрался.

Щетинин изумлённо хлопнул ресницами, но кивнул. Для него это звучало как изощрённое знахарство.

— Запечатанный тот короб заложите в горн и калите до вишнёвого цвета. И пусть томится в жару том не менее полусуток. А лучше и все сутки. Железо за то время впитает силу угля и кости. А как срок выйдет… — я поднял палец, привлекая его внимание к самому главному, — вскройте короб тотчас у самого горна. Полоса будет сиять жаром слепящим. Взяв её клещами, стоймя, да побыстрее, дабы не изогнуло, опустите в чан с маслом льняным. Не в воду, княже, в воде её поведёт да трещиной пойдёт! В масло!

— И что же из того выйдет, государь? — затаив дыхание, вопросил оружничий.

— Масло возгорится, зашипит, но ты того не страшись. Как остынет, станет мера изнутри вязка да крепка, дабы не сломилась, а снаружи — тверда аки алмаз. Никакой тать её не спилит, и само время делений не изотрёт. По ней откуйте ещё с десяток мер, коими и будут работать мастера, сию же схорони в ковчежце деревянном на сукне и запри в Государевой Казне. Изымать дозволяю единожды в год, дабы сверять по ней прочие мерила. Уразумел ли порядок?

— До последней буквы уразумел, государь-батюшка, — истово поклонился Щетинин. — Исполню повеление твоё в точности. Очей не сомкну, самолично у горна стоять буду. Дозволь слово молвить, государь-батюшка?

— Речи.

Взгляд старого оружничего вдруг сделался острым, цепким. Страх перед неведомым уступил место профессиональному чутью воеводы и главы оружейного ведомства.

Глава 13

В одночасье с моего собеседника слетел весь придворный лоск, смешанный с въевшимся страхом передо мной. Передо мной сидел уже не глава Оружейной палаты, а несгибаемый воевода, у которого интригами и подковёрной борьбой три года тому назад отняли дело всей его жизни — порубежную крепость Гомий. Он, не жалея ни казённого серебра, ни собственных сил, готовил её к неминуемой литовской осаде, лично следил за обучением пушкарей и пищальников. И всё это лишь для того, чтобы в самый ответственный момент по навету завистников и трусов быть отозванным в Москву.

А принявший после него наместничество и воеводство над Гомьем, в будущем переименованном в Гомель, князь Дмитрий Дмитриевич Щепин-Оболенский, попросту сдал твердыню литовцам без единого выстрела. Он трусливо отступил со своим войском до самой Москвы, где за своё предательство и по сию пору сидит в кандалах под стражей.

Я с горечью подумал, скольких бед и позора можно было бы избежать, останься Щетинин тогда на своём месте. Не пал бы Гомий — и дорога на Чернигов и Стародуб для литовцев была бы наглухо закрыта. А как изменилась бы судьба героических защитников Стародуба, не случись той страшной резни, что учинили над ними поляки и литвины! Не будь этой позорной страницы в истории рода Оболенских, судьба всей войны могла бы сложиться совершенно иначе.

— А можно ли сим способом оружие крепить, аль доспех ратный да клинок? — Задал свой вопрос князь и он мне понравился.

Я позволил тонкой, холодной улыбке тронуть мои губы. В яблочко. Не зря я решил оставить князя на этой должности. Мозг этого человека работал в правильном государственном русле. Услышав о химическом упрочнении куска железа, он тут же прикинул, как это скажется на полях сражений.

— Хвалю, Юре Иванович. Остёр ум твой, — кивнул я. — Воистину, можно. И не просто можно, но и должно. В том и состоит главная хитрость для твоих оружейных палат.

Я потянулся к кубку с отваром, смочил пересохшее горло и продолжил:

— Зри в корень. Железо простое, будь то пластина аль зерцало, вязко, удар молота сдержит, не треснет, но сабля его прорубит, а пуля пищальная промнёт. Чистый же уклад на доспех не гож — он тверд, стрела от него отскочит, но от доброго удара шестопёром разлетится в крошево, аки стекло, и осколки ратнику в грудь вопьются. Способ же сей, что я тебе открыл, дарует нам оба преимущества разом, без недостатков.

Щетинин подался вперёд, опершись о край стола, окончательно забыв о политесе. Впрочем Иван Юрьевич в точности повторил его движение, столь же заинтересованный моими словами. Фёдор Михайлович же не отвлекаясь, начисто переписывал черновики моих приказов.

— Коли ты нагрудник железный в такой короб с углём да рогом заложишь и ночь потомишь, а после закалишь в масле, — разъяснял я, переходя на сухой язык, — то железо вберёт «угольную силу» лишь снаружи. Сверху на доспехе образуется креплёная скорлупа. Сабля по ней скользнёт, тупясь, пуля всмятку расшибётся. А внутри, под скорлупой, железо останется мягким и вязким. Ударь по нему чеканом — оно помнётся, но не лопнет.

— Господи… — благоговейно выдохнул князь. — Да в эдаком доспехе и под пушки стать не страшно!

— То ты, княже, через край хватил. Затинный камень, может, и не пробьёт его, но нутро так встряхнёт, что кровью изойдёшь. Но способ сей годен не токмо для доспеха, — сухо продолжил я. — Замки к ручницам и пищалям. Сами шептала да огнива, о кои кремень искру высекает. Железные огнива мнутся и портятся скоро, а укладные лопаются от частых ударов. Будете же делать их из простого железа, а после в коробах крепить. Век служить будут, не стираясь.

Я сделал паузу, видя, как глаза князя лихорадочно блестят, подсчитывая выгоды для государева войска.

— Но о времени помни, Юре Иванович. От него всё идёт, — предуведомил я. — Силою той железо напитывается неспешно. Подержишь в горне ночь — корка войдёт в лезвие лишь на ноготь. Подержишь сутки — войдёт глубже. Аще же лезвие сабельное тонкое оставишь во углях дня на два-три, то железо пропитается до самой сердцевины. И станет та сабля крепка, но хрупка, яко стекло тонкое. Ударишь ею о чужой шелом — и она со звоном разлетится прямо в зрак. Для