Небесный этюд 3 - Слава Лунич

свою, закуску Спиридоныч прислал в котле. Звёздочку Юдину бросили в кружку, и он выпил до дна, пока она не стукнула о зубы, потом вытер её о рукав и положил перед собой. Погон с проколотой дыркой под неё лежал тут же, на краю стола.

‐ Носи, — сказал Батя, и больше за вечер тостов от него не было. Он посидел полчаса, поглядел, как мы едим, и ушёл, а мы остались втроём.

Раньше Юдин при нас больше молчал, при делёжке ярусов молча брал верх, а если заговаривал, то обращался к Опарину по званию, даже когда вокруг никого не было. Теперь он повертел звёздочку в пальцах и сказал ему «ты», а тот ответил, как отвечал всегда.

‐ Завтра низ беру я, — объявил Юдин.

‐ С чего бы? — Опарин оторвался от котелка и глянул на меня.

Юдин положил звёздочку на стол.

‐ Мои над водой ещё не летали. А под Берлином работать будем у самой земли, пусть привыкают к низу сейчас.

‐ Над водой внизу свои порядки, — предупредил я.

‐ Какие? — спросил Юдин.

‐ Другая локация. В дымке горизонт размывается, и высоту на глаз не определишь.

‐ А эсминец? — Юдин снова взял звёздочку.

‐ Держи его дальше трёх километров и над ним по прямой не проходи. Мелких у него по бортам много, и бьют они густо.

Опарин кивнул и стал рассказывать, как у соседей в сорок третьем на Азове ведомый вышел из виража прямо в воду, потому что принял за небо её отражение. Юдин слушал, катая звёздочку по столу.

В дверь заглянул Артём, пересчитал нас пальцем и сообщил, что всё сходится: к весне в полку три капитана, как он прикидывал ещё осенью. Ошибся он только насчёт себя, но это, по его словам, дело поправимое.

Наутро мы втроём пришли на КП. Юдин начал первым, и Батя выслушал его не перебивая, глядя не на него, а в карту.

‐ Один день, — сказал Батя. — Потом доложишь.

Десятого полк ходил над Кольбергом всей группой: третья эскадрилья внизу, моя посередине, Опарин наверху. С двух с половиной тысяч было видно, как юдинские разошлись парами над портом и как с эсминца сразу открыли по ним зенитки. Одна пара заложила вираж над водой, и ведомый на выходе провалился к самому морю. На фоне воды его машина пропала, и я нашёл её снова, только когда она двинулась наверх.

‐ Семнадцатый, высота! Высоту держи! — Юдин кричал так, что в наушниках затрещало.

Наверху Опарин отогнал пару «мессеров», сунувшихся было со стороны Штеттина, и они ушли, не приняв боя. Немцы к порту в тот раз так и не прорвались, и «Клён» отработал спокойно. На разборе Юдин доложил сам и коротко: двое его впервые видели воду, один вышел из виража на десяти метрах вместо трёхсот, больше замечаний нет. Батя подумал и оставил ему низ ещё на день.

Одиннадцатого вечером Кузьмин сидел на мостках у пруда с удочкой. Удилище он вырезал из лещины за конюшней, леску надёргал из обрезка парашютной стропы, крючок согнул из иголки, прокалив её на свечке, а поплавком служила винная пробка из господского погреба. Червей накопал под навозной кучей, где земля уже отошла. Лапшин сидел рядом на перевёрнутом ведре с котелком для улова и с каждым новым окунем царапал гвоздём чёрточку на крышке. Рыжий лежал на досках у самого края и следил за поплавком внимательнее обоих.

Окуньки были мелкие, в ладонь. Кузьмин дал мне удочку на четверть часа, за которые у меня ни разу не клюнуло, потом забрал её и за пять минут вытащил двоих. Я посидел с ними, пока не стемнело, и за весь вечер Кузьмин не сказал ни слова, только напевал что-то себе под нос. Котелок Лапшин отнёс на кухню, а крышку с чёрточками оставил себе.

Двенадцатого я дозвонился до разведотдела дивизии и спросил про «Кремень». Дежурный записал позывной, обещал узнать.

Песок на этом поле сох быстрее глины, и к полудню винты на рулёжке поднимали его над стоянкой так, что потом хрустело на зубах. Тринадцатого утром у кухни на меня напал кашель, и проходивший мимо полковой врач велел зайти к нему вечером, но я забил на это.

Четырнадцатого над морем висела дымка, и вода сливалась в ней с небом. Шли шестёркой, со мной Артём, за нами пары Петра и Кузьмина. Рваные облака висели на двух тысячах, и солнце то пропадало в них, то било в фонарь так, что приходилось щуриться. «Клён» уже работал над портом, когда отозвалась станция.

‐ «Кама», я «Сосна». С запада над водой четвёрка, малая высота. Идут к порту.

Нашёл я их не сразу. Они шли метрах в ста над морем, серо-зелёные на сером, выдал их фонарь, блеснувший, когда солнце на секунду вышло из облака. «Фоккеры» целили в «Клён», который выходил из атаки как раз над водой, разворачиваясь к берегу.

‐ Воронов, держи верх над «Клёном». Второй, за мной.

Артём ответил двумя щелчками. Я отдал ручку и пошёл вниз, глядя уже не на воду, а на высотомер. Восемьсот. Пятьсот. Под крылом прошёл край мола и пропал, дальше была одна вода. На трёхстах я выровнялся, скорость была за пятьсот.

Немцы увидели нас на полпути. Бомбы полетели в море, одна за другой встали четыре белых столба, и четвёрка развалилась надвое. Одна пара потянулась на запад вдоль берега, прижимаясь к воде, и за ней рванул Кузьмин. Вторая отвернула прямо к эсминцу.

Я взял вторую и снизился за ней. Высотомер показывал сто двадцать, а море за фонарём выглядело точно так же, как на трёхстах. Семёрка у воды была быстрее «фоккера», и дистанция таяла: восемьсот, шестьсот, четыреста. Эсминец лежал впереди и чуть левее. Было видно, как на нём поворачиваются стволы. Ведущий немецкой пары направился к нему специально, что вывести под своих зенитчиков.

Над эсминцем воздух вспух серыми клочьями. Первая россыпь разрывов легла выше и правее, следующая ближе. Замыкающий «фоккер» оставался в прицеле ещё секунды две, и размах его перестал помещаться в кольцо. Я дал одну короткую очередь. От корня его правого крыла полетели блестящие куски, и он резко завалился вправо к воде.

Сам я рванул влево и вверх от эсминца так, что в глазах посерело. Трассы с корабля прошли под брюхом и ушли в облако.

‐ Второй, где ты?

‐ Сзади слева. — Голос у Артёма был